RUS  MDA
WebMoney : Z292695501926
 
«     2021    »
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
 
 
 
2019 (1)
2017 (2)
2017 (2)
2017 (22)
2016 (3)
2016 (1)
 
\'Красное
 
» » АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ДО Р? ПОСЛЕ ВЬІБОРОВ

: АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ДО Р? ПОСЛЕ ВЬІБОРОВ
: admin 1-12-2011, 13:45

АЛЕН БАДЬЮ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4
Что именует имя Саркози?


ДО ВЬІБОРОВ[1]

[1] В зтом разделе развиваются те положення, которые я представил на своем ежемесячном семинаре в Эколь Нормаль Сюперьер, организованном в рамках деятельности Международного центра по изучению современной французской философии. Заседание проходило 4 апреля 2007 г. (Здесь и далее — примеч. автора.)

Р?так, РјС‹ РІ самом разгаре избирательной кампании РїРѕ виборам Президента. Можно ли РїСЂРѕ-молчать? РўСЂСѓРґРЅРѕ... РўРѕ, что философия противится содержанию мнений, РЅРµ значит, что РѕРЅР° может игнорировать существование мнений, тем более если власть мнений становится, как Сѓ нас РІ РїРѕ-следние недели, буквально необузданной.

Я уже высказьшался по поводу голосования в «Обстоятельствах, 1», говоря об избирательной кампании 2002 г. (см. Приложение. — Примеч. переводчика.) Подчеркивал, сколь мало должно доверять этой иррациональной процедуре, анализировал по свежим следам губительные по-следствия парламентского фетишизма, который заменяет нам «демократию». При таких обстоятельствах, говорил я, не стоит недооценивать роль коллективных аффектов, всецело срежиссированньіх государством, транслируемьіх всей совокуп-ностью его органов, которую Луи Альтюссер1 точно определял как «государственный идеологический аппарат»: партии, разумеется, по также основные ведомства, профсоюзы, всевозможные средства массовой информации. Последние, главным образом, разумеется, телевидение, но также, не столь очевидным образом, печатная пресса, предстают умопомрачительными по своей мощи проводниками безумия и неведения. Собственно говоря, их функция как раз в том, чтобы распространять господствующие аффекты. Отнюдь не последнюю роль они сыграли в пресловутом «психозе Ле Пена», в силу которого — после того, как престарелый петенист, эта старая кляча, вытащенная на свет божий из рассыпающейся в хлам конюшни, прошел первый тур, — массы объятых ужасом лицеистов и вполне себе рассудительных интеллектуалов бросились в объятья Ширака, о чем последний, тоже, впрочем, в политическом плане не первой свежести, даже мечтать не мог. Роковой итог этого безумия мы заполучили теперь, пять лет спустя, когда во главе кавалькады оказался Николя Саркози, чья кандидатура поддержана социалистической партией и какой-то там расплывчатой буржуазией, логика мысли которой, если таковая существует, остается тайной за семью печатями.

Создается впечатление, что на сей раз коллективный аффект, который выдвигает на первый план этакого счетовода, битком набитого своими причудами, мэра заштатного городка, где сосредоточены унаследованные богатства, к тому же явно не обремененного образованием, можно назвать, вспомнив Французскую революцию, «великим страхом».

Действительно, в выборах, к которым нас призывает государство, переплетаются два вида страха.

Прежде всего, есть страх, который СЏ назвал Р±С‹ сущностным: РѕРЅ характеризует субъективную ситуацию тех людей, которые, принадлежа Рє господствующим Рё привилегированным кругам, чувствуют, что привилегии эти относительны, что РѕРЅРё находятся РїРѕРґ СѓРіСЂРѕР·РѕР№, что господство РёС… будет, возможно, недолговечным, что РѕРЅРѕ уже шатается. Р’Рѕ Франции, державе среднего РїРѕСЂСЏРґРєР°, чье будущее никак РЅРµ может быть славным — если только РЅРµ будет изобретена такая политика, что вытянет страну РёР· ничтожества Рё превратит ее РІ образец освобождения планетарного масштаба, — отрицательный аффект отличается особенной силой Рё особенным убожеством. РћРЅ выражается РІ страхе перед иностранцами, рабочими, народом, молодежью РёР· РїСЂРёРіРѕСЂРѕРґРѕРІ, мусульманами, приехавшими РёР· Африки чернокожими... Этот страх, будучи консервативного Рё сумеречного характера, порождает РІ людях желание иметь РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°, который будет вас защищать, пусть даже РїСЂРё этом угнетение Рё обеднение Р±СѓРґСѓС‚ только усугубляться. Сегодня нам известны черты этого РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°: Сарко, неуемный полисмен, который неразборчив РІ средствах Рё хорошо знает, что секрет политики РІ умелом использовании медиа, финансов, Р° также дружков Рё закулисных махинаций. Р’ лице этого «ну-очень-маленького-Наполеона» государство окончательно принимает тот прямолинейный РІРёРґ, РІ котором Жан Жене представлял его РІ пьесе «Балкон» РІ образе Шефа Полиции, который мечтает «показаться РІ форме гигантского фаллоса, размером РІ человеческий рост»". Так что нет никакого парадокса РІ том, что Саркози, мелкий персонаж, что напрямую соотносится СЃ самым РЅРёР·РєРёРј рейтингом, возвысился РґРѕ такой глубокой мысли, что педофилия — это генетический дефект, Р° сам РѕРЅ-РґРµ прирожденный гетеросексуал. Какой еще нужен СЃРёРјРІРѕР» всем этим бессознательным страхам, затхлостью которых несет РѕС‚ показной политики, как РЅРµ эта педофилия: РІРѕС‚ уже несколько лет РІ нашем РїРѕ-настоящему порнографическом обществе РѕРЅР° Рё так символизировала, достигнув кульминационной точки РІ процессе РІ Утро, те самые погребенные страхи, Рѕ которых РІ противном случае Рё речи Р±С‹ РЅРµ было? Р? кто как РЅРµ наш железобетонный гетеросексуал может притязать РЅР° роль РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°, СЃРїРѕСЃРѕР±РЅРѕРіРѕ разом покончить Рё СЃ этой педофилией — РІ равной мере проклятой Рё абстрактной, — Рё СЃРѕ всеми странностями Рё иностранцами? Гламурная политика РЅРµ РІ моем РІРєСѓСЃРµ, РЅРѕ СЏ связал Р±С‹ иные РёР· СЃРІРѕРёС… надежд СЃ престранной СЃСѓРїСЂСѓРіРѕР№ кандидата, этой Сесилией, РѕС‚ которой вполне можно ждать, что РѕРЅР° прольет неожиданный свет РїРѕ части генетических притязаний своего СЃСѓРїСЂСѓРіР°.

Р’ электоральном плане примитивному страху РЅРµ противостоит какая-то другая позитивная программа, которая была Р±С‹ РІ принципе чужда всем вариациям РЅР° полицейские темы, что как раз Рё требовалось Р±С‹. Нет, речь идет всего-навсего Рѕ РґСЂСѓРіРѕРј страхе — том страхе, который вызывается первым страхом РёР·-Р·Р° того, что РѕРЅ взывает Рє определенному типу РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°, неуемному полисмену: наш мелкий буржуа-социалист его РЅРµ понимает Рё РЅРµ испытывает Рє нему никаких симпатий. Это страх вторичный, производный, содержание которого, впрочем, остается неясным, если, конечно, РЅРµ принимать РІРѕ внимание упомянутого аффекта. Р’ общей своей массе Рё сторонники «Союза народного движения», Рё социалисты РЅРµ РјРѕРіСѓС‚ видеть ничего хорошего РІ широкомасштабных последствиях политики разнузданного капитализма. Никто РЅРµ станет утверждать, что существует РѕРґРёРЅ единственный РјРёСЂ, который — вопреки внутреннему Рё внешнему разделению — распространяется глобализированным капитализмом. Р? примечательно, что социалистическая партия РЅРµ предлагает никакого СЃРѕСЋР·Р° СЃ гонимыми, СЃ обитателями «другого» РјРёСЂР°. Зато собирается прибрать Рє рукам сомнительные прибыли РѕС‚ страха перед страхом.

РџРѕ правде РіРѕРІРѕСЂСЏ, для РѕР±РѕРёС… электоральных лагерей никакого единого РјРёСЂР° Рё РЅРµ существует. Р’ отношении таких политических проблем, как Палестина, Р?ран, Афганистан (РіРґРµ задействованы французские РІРѕР№СЃРєР°), Ливан (то же самое), Африка (РіРґРµ наблюдается наша оживленная милитаристская жестикуляция), царит полный консенсус: РЅРёРєРѕРјСѓ Рё РІ голову РЅРµ придет открыть публичные дебаты РїРѕ тому или РёРЅРѕРјСѓ РІРѕРїСЂРѕСЃСѓ РјРёСЂР° или РІРѕР№РЅС‹. Как никто РЅРµ станет всерьез оспаривать принимавшиеся РІ последнее время буквально день Р·Р° днем преступные законы, что направлены против нелегальных рабочих, молодежи РёР· РїСЂРёРіРѕСЂРѕРґРѕРІ или неплатежеспособных больных. Поскольку наш страх — это страх перед страхом, РјС‹ должны понимать, что РїРѕ-настоящему важными являются РІРѕРїСЂРѕСЃС‹ типа: «Кого надо больше бояться — РґРІРѕСЂРЅРёРєР°-тамула или полицейского, что РЅРµ дает ему жизни?В». Р?ли: «Что опаснее: планетарное потепление или наплыв малийских домработниц?В». Словом, электоральный цирк.
Субъективным показателем этой вездесущей аффективной негативности является распад электорального субъекта. Р’СЃРµ это дает основание думать, что СЏРІРєР° будет высокой, ведь РґРѕС…РѕРґРёС‚ РґРѕ того, что РґСЂСѓР·СЊСЏ тех, кто, как например СЏ, твердо намерен РЅРµ откликнуться РЅР° насквозь лживый призыв государства голосовать, стараются запугать окружающих. РўРѕ есть голосование приобретает такую форму, РѕС‚ которой веет комплексом сверх-СЏ. Р? тем РЅРµ менее, РѕРїСЂРѕСЃС‹ свидетельствуют Рѕ нерешительности, сохраняющейся РІ массах РґРѕ последних РјРёРЅСѓС‚. Это значит, что массивная Рё практически обязательная СЏРІРєР° РЅРµ предопределена никакими убеждениями, если РЅРµ считать аффектов. Р’ общем нелегкая это работа — сделать выбор между страхом Рё страхом перед страхом.

Предположим, что политика остается тем начинанием, которым, как СЏ думаю, РѕРЅР° призвана быть Рё которое можно подытожить РІ следующей формулировке: «организованное коллективное действие, которое отвечает СЂСЏРґСѓ принципов Рё призвано развить РІ реальности следствия некоей РЅРѕРІРѕР№ возможности, вытесненной господствующим положением вещей». РўРѕРіРґР° приходится констатировать, что голосование, Рє которому нас призывают, является РїРѕ существу аполитичным деянием. Р? действительно: РѕРЅРѕ подчинено беспринципности аффекта. Откуда Рё расхождение между формальным императивом Рё нерешительными колебаниями всевозможных положительных убеждений. Проголосовать — это хорошо, РёР±Рѕ тем самым СЏ придаю какую-то форму СЃРІРѕРёРј страхам, РЅРѕ трудно будет поверить, что хорошо то,Р·Р° что СЏ голосую. Р’ этом голосовании РёР· строя выходит сама реальность.

Коль СЃРєРѕСЂРѕ речь зашла Рѕ реальности, то можно сказать, что вторичный страх, который можно назвать «страхом оппозиционным», РѕС‚ нее удален даже РІ большей мере, чем страх первичный, который РјС‹ будем называть «реакционным». Р?Р±Рѕ РІ реакции люди реагируют, РІ том числе посредством терроризма, РґРѕРЅРѕСЃРѕРІ Рё просто преступлений, РЅР° какую-то действительную ситуацию. РўРѕРіРґР° как оппозиция только Рё делает, что боится усиления реакции, отступая РЅР° лишнюю РїСЏРґСЊ РѕС‚ того, что действительно существует.
Р’ этих выборах смутно выкристаллизовывается то, что негативность левых СЃРёР», или оппозиции, отличается воистину неслыханной слабостью: левые РЅРµ различают СЏСЃРЅРѕ, РіРґРµ реальность, Р° РіРґРµ то, Рє чему РѕРЅРё находятся РІ оппозиции. Р?Р±Рѕ реальность, которой РѕРЅРё, эти левые силы, держатся, соблюдая приличную дистанцию, есть РЅРµ что РёРЅРѕРµ, как порождение первичного страха, того самого страха, опасные следствия которого Рё составляют содержание оппозиции.

Скинув бремя реальности или, по меньшей мере, переложив его на плечи предполагаемого противника, люди, движимые вторичным страхом, страхом социалистическим, только и могут, что держаться какой-то расплывчатости, недостоверности, какой-то волнительной прозаичности, которая не рифмуется с реальностью мира.

Да, это она — наша Сего лен Руаяль. Это такая фантазматическая конструкция, в которой говорит отсутствие всякой реальности. Воплощение вторичного страха в форме пустопорожней экзальтированности. Чистое ничто как субъективный полюс всех страхов, срежиссированных электоральным ритуалом.

Предложим РѕРґРЅСѓ теорему: РІСЃСЏ цепочка страхов ведет Рє ничто, голосование Р·Р° которое является действием. Если это действие, как СЏ утверждаю, РЅРµ политическое, какова его РїСЂРёСЂРѕРґР°? Так РІРѕС‚, СЃСѓРґСЏ РїРѕ всему, это действие является государственным. Р? только предположив, что политика Рё государство тождественны, РјС‹ можем представить голосование РІ РІРёРґРµ политической процедуры[2].

[2] Вот уже три десятилетия Сильвен Лазарус выводит следствия из своей самой мощной аксиомы: политику эмансипации (которую он из технических соображений именует «политикой интериорности») можно мыслить не иначе, как исходя из четкого разделения политики и государства. Что ведет — в самом политическом процессе — к тому, чтобы организовываться, мыслить и действовать, все время держась на расстоянии от государства. Разумеется, что по всем этим вопросам необходимо обратиться к его основной работе: Lazarus S. Anthropologie du nom. Paris: Le seuil, 1996.

Я только что упоминал о расщеплении, распаде электората: голосование является массовым и переживается как императив, тогда как политическая или идеологическая убежденность является чем-то весьма зыбким, а то и вообще несуществующим. Такого рода расщепление весьма интересно и позитивно в том смысле, что в нем — на бессознательном уровне — обнаруживается расстояние, что разделяет политику и государство. В занимающем нас случае, за неимением всякой реальной политики, мы наблюдаем своего рода инкорпорацию, в ходе которой к государству присоединяются страхи как субстрат собственной независимости. Страх признает государство действительным. Электоральное действие инкорпорирует к государству страх и страх перед страхом: таким образом, массовый элемент субъективности признает законную силу государства. Скажем так: весьма вероятно, что после этих выборов Саркози станет легитимным главой государства, нагрев руки на страхе сограждан. Тогда он и заполучит свободу действия: если в государство инвестирован страх, оно может свободно страх сеять.

Высшая фаза диалектики — это переход страха в террор. Государство, легитимность которого основана на страхе, потенциально правомочно стать террористическим.

Существует ли сегодня терроризм? Терроризм демократический? РџРѕРєР° что ползучий: государственному терроризму нужно найти демократические формы, соответствующие последнему слову техники: радары, фотографии, контролирование Р?нтернета, систематическое прослушивание всех телефонов, картография всех перемещений... РќР° нашем горизонте — виртуальный государственный террор, главным механизмом которого является надзор, РІСЃРµ больше Рё больше подкрепляющийся доносительством.
Следует ли в таком случае говорить, как наши друзья-делезианцы, об «обществе контроля», существенно отличающемся от «общества суверенности»?1" Не думаю. При первом более или менее серьезном повороте обстоятельств контроль незамедлительно превратится в чистый обыкновенный государственный терроризм. Ведь уже отправляют подозрительных на пытки в менее щепетильные «дружественные» страны. А в скором времени начнут пытать на дому. У страха никогда не было иного будущего, кроме террора в самом общепринятом смысле этого слова.

Откроем скобку. Философ, когда он хорошо делает свою работу, знает лучше чем кто бы то ни было: мир людей — индивиды и общество — всегда не так нов, как это воображают себе его обитатели. Даже техника, которую хотят обратить высшим смыслом и — сиятельной или катастрофической — новизной нашего становления, всегда остается на службе наидревнейших процедур. С этой точки зрения самый убежденный «модернист», который видит прогресс повсюду, где капитализм располагает свои машины, и полу-«фанатик-эколог», что цепляется — наперекор фактичности производства — за фантазм всеблагой природы, — находятся во власти одинаковой благоглупости.

Вернемся к нашим страхам. Откуда взялось это боязливое напряжение, обещающее нам целую серию завинчивания гаек со стороны государства? Все дело в том, что истина нашей ситуации определяется войной. Сам Буш, а его слова следует воспринимать буквально вместо того, чтобы подтрунивать над глупостью американского президента, сообщил об этом: «очень долгая война», война против терроризма — таков горизонт нашего существования. Вот почему западные страны все больше задействованы на разных фронтах. Воинственно уже удержание существующего порядка, ибо порядок этот патологичен по своей сути. Умопомрачающие диспропорции, дуализм миров — бедного и богатого — удерживаются не чем иным, как силой. Война — вот мировой горизонт демократии. Людей стараются убедить в том, что война идет где-то там, что, ведя войну, их просто защищают. Однако войну невозможно локализовать, ее нелегко удержать в каком-то определенном пространстве. Западу угодно наложить запрет на проявление — где бы то ни было — того, что ему действительно внушает страх: инородного его господству полюса силы, «государств-разбойников»[14], как выражается Буш, у которых есть средства помериться силами с торжествующими демократиями, которые ни коим образом не разделяют западного мировидения и отнюдь не торопятся усесться с нами за стол, чтобы вкусить изысканных яств глобального рынка и подивиться умению воевать числом электората. Западу не победить, он только и может, что отсрочить это пришествие с помощью внешних, псевдолокальных войн и все более дикого внутреннего терроризма. Ведь разбойников, увы, полным-полно и внутри западных государств! Это их один министр-социалист назвал «дикарятами», а Саркози попросту «сволочью». Возможный, грядущий союз внешних «государств-разбойников» и этой внутренней «сволочи» — вот чем можно напугать! Вот политический облик Великого Страха!

Ключевой момент РІ том, что существует своего СЂРѕРґР° диалектика страха Рё РІРѕР№РЅС‹. РњС‹ воюем Р·Р° пределами страны, РіРѕРІРѕСЂСЏС‚ наши правители, чтобы защитить себя РѕС‚ РІРѕР№РЅС‹ внутренней. Террористов СѓРїРѕСЂРЅРѕ ищут РІ Афганистане или РІ Чечне: РІ противном случае РѕРЅРё, уверяют нас, массами просочатся Рє нам Рё организуют РІСЃСЋ эту «сволочь», всех этих «дикарят». Р? лепят РёР· чего РЅРё попадя страх, внушая его благомыслящим гражданам привилегированных государств, — страх перед РІРѕР№РЅРѕР№, РІРѕР№РЅРѕР№ внутренней Рё внешней, ведь РІРѕР№РЅР° эта одновременно Рё здесь (правда, далеко) Рё РЅРµ здесь (РЅРµ Сѓ нас): так завязывается проблемный узел локального Рё глобального.

РќРµ следует упускать РёР· РІРёРґСѓ, что РІРѕ Франции этот РІРѕРїСЂРѕСЃ имеет особенную историю. Такого СЂРѕРґР° СЃРѕСЋР· страха Рё РІРѕР№РЅС‹ имеет Сѓ нас историческое РёРјСЏ: «петенизм». Основная идея петенизма, моментально завладевшая умами масс РІ период 1940-1944 РіРі., была РІ том, что после невзгод «странной войны» только маршал Петен может защитить французов РѕС‚ самых гибельных проявлений РјРёСЂРѕРІРѕР№ РІРѕР№РЅС‹. Только РѕРЅ может сделать так, чтобы французы остались РІ стороне. Страх, порожденный РІРѕР№РЅРѕР№ 1914-1918 РіРі., РїРѕСЂРѕРґРёР» тот страх, что был необходим петенизму. Это Петен сказал: надо бояться РЅРµ столько поражения, сколько РІРѕР№РЅС‹. Надо жить или выживать, Р° РЅРµ фанфарониться. Р? РІ РѕСЃРЅРѕРІРЅРѕР№ своей массе французы приняли то относительное спокойствие, которое обеспечило РёРј поражение, СЃ которым РѕРЅРё РІ РѕСЃРЅРѕРІРЅРѕР№ своей массе согласились. Р? нам РЅРµ следует скрывать РѕС‚ себя, что петенизм отчасти преуспел: РІ сравнении СЃ СЂСѓСЃСЃРєРёРјРё или даже англичанами, французы довольно СЃРїРѕРєРѕР№РЅРѕ пережили РІРѕР№РЅСѓ. Заметим только, что нынешний аналогичный «петенизм» заключается РІ следующем: нас убеждают, что французы должны принять законы РјРёСЂРѕРІРѕРіРѕ РїРѕСЂСЏРґРєР°, модель СЏРЅРєРё, угодливость перед власть имущими, господство богатых, тяжкий труд бедных, повсеместный надзор, систематическую подозрительность РІ отношении понаехавших иностранцев, — тогда РІСЃРµ будет хорошо. Программа Саркози: работа, семья, СЂРѕРґРёРЅР°. Работа: хотите больше зарабатывать, берите больше сверхурочных. Семья: упразднение права наследования, сохранение унаследованных состояний. Р РѕРґРёРЅР°: хотя ничто, РєСЂРѕРјРµ жалких страхов, РЅРµ выделяет Францию, чтобы ею действительно восхищались толпы, Франция превосходна, нужно гордиться, что ты француз. Р’Рѕ РІСЃСЏРєРѕРј случае «настоящий француз» (Саркози?) РјРЅРѕРіРѕ выше «настоящего африканца» (кто такой?).

Беда в том, что все эти максимы недалеки от моральных причитаний Сеголен Руаяль.

Невзирая РЅР° РІСЃРµ электоральные перипетии императив должен быть РІ следующем: делать РІСЃРµ, чтобы аналогичный петенизм РЅРµ стал общей логикой нашей ситуации. Р’ лице Саркози, как Рё РІ лице его соперницы, РјС‹ сталкиваемся СЃ опасностью нео-петенизма. Р?менно петенизма, Р° РЅРµ фашизма, каковой является утверждающей силой. Р’ петенизме присутствуют РІСЃРµ субъективные гнусности фашизма (страх, доносительство, презрение Рє РґСЂСѓРіРёРј), РЅРѕ РІ нем нет жизненного порыва. Чтобы предотвратить эту опасность нам следует развивать, насколько это возможно, СЃРѕСЋР· бесстрашных.

Мао Цзедун РіРѕРІРѕСЂРёР»: «Мы РЅРµ любим РІРѕР№РЅСѓ, РЅРѕ РјС‹ ее РЅРµ страшимся». Сегодня смелость это главная добродетель. Нужно иметь смелость освободиться РѕС‚ первичного страха, как Рё РѕС‚ страха перед этим страхом. РўРѕС‚ же Мао РіРѕРІРѕСЂРёР»: «Отбросьте иллюзии Рё готовьтесь Рє борьбе». Какова сегодня главная иллюзия? Р?менно ее питают сегодня левые вообще, Сеголен Руаяль РІ частности: можно довериться страху (перед страхом), Рё тогда можно избежать обратных последствий страха (неуемного полисмена, которому Рё карты РІ СЂСѓРєРё). РќРѕ нет! Р’С‹ получите Рё страх, Рё полисмена!

Отбросить иллюзии — это значит переориентироваться. Это значит, что можно выстраивать направление мысли Рё существования, РЅРµ принимая РІРѕ внимание аффекты. Выборы вообще Рё, РІ частности, те, которые нам сегодня предложены, это такая государственная машина, задача которой РІ повальной дезориентации масс — РІ том, чтобы Рё РЅРµ было никакого РґСЂСѓРіРѕРіРѕ выбора, РєСЂРѕРјРµ дезориентации. Это РґСЂСѓРіРѕР№ смысл того расщепления, Рѕ котором говорилось выше: дезориентированное сознание, которое РЅРµ знает РЅР° какого святого, РЅР° какого Петена положиться, РЅРѕ зато твердо знает, что выборы превыше всего. Р’РѕС‚ Рё будет голосовать Р·Р° того или РґСЂСѓРіРѕРіРѕ кандидата, которые РІСЃРµ РЅР° РѕРґРЅРѕ лицо Рё которым большего счастья даже РЅРµ грезилось. Сознание Рё РЅР° самом деле дезориентировано, что обнаруживается РЅР° очередных выборах, РєРѕРіРґР° этот же избиратель идет голосовать Р·Р° РґСЂСѓРіРѕРіРѕ кандидата: просто так, чтобы посмотреть, что получится. Рђ государство Рё подпевающая ему пресса, комментируя результаты выборов, выставляют эту полную дезориентацию как выбор, как торжественное закрепление определенной ориентации, развязывая себе таким образом СЂСѓРєРё. Правительство, которому без разницы, что его членов чуть ли РЅРµ вытягивают РїРѕ жребию, провозглашает, что, получив через выборы мандат доверия граждан, РѕРЅРѕ будет действовать РІРѕ РёРјСЏ этого выбора. РўРѕ есть выборы порождают такую необычную иллюзию, РІ силу которой всеобщая дезориентация РїСЂРѕС…РѕРґРёС‚ через иллюзорный фильтр выбора. «Французы решили, что...В», — поет РЅР° РІСЃРµ голоса благомыслящая пресса. Да ничего РѕРЅРё РЅРµ решили, Рє тому же нет никаких «французов» вообще, такой коллективной общности. Почему треклятый 51% французов РіРѕРІРѕСЂРёС‚ Р·Р° всех «французов»? РќРµ повторяет ли постоянно Р?стория, как, например, РІ самую тяжкую РїРѕСЂСѓ немецкой оккупации, что «французы» — это, скорее, горстка участников Сопротивления, что это меньшинство, что РёС…, этих «французов» — РїРѕ меньшей мере, РІ течение первых РґРІСѓС… лет Оккупации — раз, РґРІР° Рё обчелся. Р’СЃРµ прочие — РІ РѕСЃРЅРѕРІРЅРѕР№ своей массе — нетенисты, что значит, если принять условия существования Франции РІ то время, РІРѕРІСЃРµ РЅРµ «французы», Р° угодливые, боязливые прислужники нацистской Германии. Р’ этом сказывается характерная черта Франции: РєРѕРіРґР° встает РІРѕРїСЂРѕСЃ Рѕ самом ее существовании, РѕСЃРЅРѕРІСѓ его удерживает — РЅР° густом фоне всеобщей реакции Рё страха — вызывающее восхищение меньшинство, которое сильно РЅРµ числом, РЅРѕ деятельностью, активностью. Страна наша всегда существовала Рё будет существовать — какие Р±С‹ формы РЅРё принимало РІ будущем это существование — только силой тех, кто РЅРµ приемлет униженности, которую повсеместно насаждает логика сохранения привилегий или просто «реалистическое» приноравливание Рє законам РјРёСЂРѕРІРѕРіРѕ РїРѕСЂСЏРґРєР°. Выбор всегда Р·Р° РЅРёРјРё, Рё, конечно же, его РЅРµ сделать РЅР° выборах.

Отбросить иллюзии — это значит категорически отрицать, что выборы являются действием, выражающим подлинный выбор. Это значит называть вещи своими именами: то есть «выборы» это имя сорганизованной дезориентации, развязывающей руки государственному персоналу. Вся проблема, следовательно, в том, чтобы утвердительно отбросить эту иллюзию, а это значит обрести в чем-то другом принцип мысли и существования. Чтобы добиться этого, чтобы иллюзия именовалась иллюзией и чтобы с ней распрощаться — что среди прочего означает: ничего не ждать от голосования, — нам надлежит, если подытожить наш анализ, сконструировать узловое соединение из пяти понятий:

1. Реальность мира: ситуация и как подобрать ей имя. На сегодня, с моей точки зрения, это имя «война» — внешняя (военная интервенция) и внутренняя (война с собственным народом), с бедными и/или пришлыми, война под прикрытием «антитеррористической операции» — такова реальность современного мира.

2. Максима, на которой выстраивается ориентация в ситуации. Принцип, который, касаясь, как всякий истинный принцип, существования вообще, отделяет нас от господства и открывает поле возможностей, гласит: есть только один мир. Мы это покажем дальше.

3. Структура иллюзии, будущее этой иллюзии. Р?ллюзия РІ том, что РјС‹ РЅРµ РІРёРґРёРј, что это государство выстраивает обманчивую видимость политического выбора, пользуясь для этого податливым материалом всеобщей дезориентации. Голосование — РЅРµ более, чем процедура выстраивания видимости, которая РЅР° сегодняшний день представляет СЃРѕР±РѕР№ конфигурацию аффектов страха. Р’ сущности голосование есть РЅРµ что РёРЅРѕРµ, как фиктивная фигура выбора, вылепленная РёР· податливого материала всеобщей дезориентации.

4. Ориентация, направление мысли и существование. Оно определяется на расстоянии от государства, то есть вне процедуры выборов. Оно подразумевает включение в процесс истины, особенно на стороне политической организации прямого действия тех, кто, прямо здесь, выводится вовне (ложного) единого мира, выдворяется в «другой» мир. В самом сердце этого изгнанного из мира богачей пролетариата находятся иностранные рабочие. В сердце этого сердца — нелегалы.

5. Становление субъектом имеет место только как результат включения в процесс истины, ориентированности мысли. Человеческий индивид — животное, которое, прикармливая товаром, выдрессировали блюсти только свои непосредственные интересы, — делает себя составной частью корпуса истины и тем самым преодолевает собственную субъективность. Поскольку на нашем горизонте война, поскольку нашей доморощешюи иллюзией является петенизм (остаться в стороне от мировых потрясений, а за ценой не постоим: можем отдать евреев на бойню, передать африканцев в руки полиции, повыгонять детей из школ...), утверждать, что «есть только один мир», значит иметь смелость лишить себя крова, только тогда максима возымеет действие.
Как распознать того, кто преодолевает свою так называемую «свободную индивидуальность», то есть стереотип, в котором растворяется человек (что может быть более однотонным, более одноформенным, чем эти «свободные» индивиды рыночного социума, цивилизованные мелкие буржуа, которые, как попугаи, повторяют на всех углах свои смехотворные наваждения)? Как распознать его скромную твердость в трансиндивидуальном процессе истины? Становление субъектом сказывается, например, в убеждении, что собрание, на котором решается какая-то определенная проблема, определяется срок для ее решения, наперекор всем проволочкам государства, на котором собираются вместе четверо африканцев из одного дома, студент, китаец с текстильной мануфактуры, почтовый работник, две домохозяйки и пара-тройка местных бедолаг, бесконечно важнее, чем весь этот церемониал, в ходе которого вы бросаете бумажку с именем безликого политикана в урну для подсчета голосов.

Il ПОСЛЕ ВЫБОРОВ[3]

[3] В этом разделе задействованы материалы семинара [i](см. примеч. 1), проходившего 16 мая 2007 г. не удовлетворением, но скорбью. Мне кажется, что, несмотря на всю мою настойчивую пропаганду, в которой я призывал вас хранить стоическое безразличие под градом голосования, вы словно бы пережили удар. Удар, разумеется, ожидаемый, но все равно довольно сильный.[/i]

Для чего РјС‹ собрались здесь сегодня вечером, если РЅРµ для того, чтобы обсудить коронование нашего РЅРѕРІРѕРіРѕ президента? Р? тогда, глядя РЅР° тех, кем движет хоть толика настоящей мысли, хоть какое-РЅРёР±СѓРґСЊ убеждение или обрывки исторического знания, СЏ РЅРµ РјРѕРіСѓ отделаться РѕС‚ впечатления, что поле того, как Саркози одержал верх без сучка Рё задоринки, передо РјРЅРѕР№ вырисовывается слегка депрессивная субъективность. РЇ рассчитываю, Рё этот расчет оправдывается уже тем, что РІС‹ здесь присутствуете, что РІС‹ принадлежите Рє той категории людей, Рѕ которой СЏ РіРѕРІРѕСЂСЋ, — Рє категории тех, РєРѕРіРѕ организованная капиталом Рё его прислужниками дезориентация переполняет.

Мне хотелось бы начать с анализа этого чувства, которое вас тяготит и которое заключается в том, что, к несчастью, что-то такое произошло и это «что-то» вас совсем не радует.

Между нами: люди выбирают себе президента, но для людей опыта, к которым мы с вами принадлежим, это вовсе не означает, что что-то происходит. Я уже много говорил про голосование, вы уже знаете, что если что-то и произошло, то этого не обнаружить в регистре обыкновенной электоральной передачи власти. Что приводит меня к первому размышлению о понятии того, что это значит — чувствовать себя так, будто ты пережил удар, будто тебя ударили, в силу чего ты идешь словно на ощупь, вслепую, несколько неуверенно, в общем, в состоянии легкой депрессии. Да, дорогие мои, до меня доносится душок депрессии. Так вот, я полагаю, что сам по себе Саркози не мог бы вогнать вас в депрессию, куда ему! То есть, вас угнетает то, что именуется именем Саркози. Вот на чем стоит остановиться: наступление того, именем чего является Саркози, вы и ощущаете как удар, который наносит вам «эта вещь», вещь, по всей видимости, прегнусная, мелкой сошкой которой и выступает наш мелкий Саркози.

Часто говорят, что самые страшные удары — те, что меньше всего ожидаешь, несчастные случаи, загадочные самоубийства... Но есть что-то чрезвычайно тягостное и в ударах ожидаемых. Знаете, когда говоришь себе: вот, если я это сделаю, то вот тот, насколько я его знаю, точно сделает то-то и то-то. Часто очень неприятно, что он действительно это делает. Хотелось бы, чтобы он обманул наши худшие ожидания, чтобы хоть раз поступил так, как никто не ожидал. Но нет. Это голосование, главным результатом которого стало то, что весьма прегнусная вещь была поименована и внесена в повестку дня, отличается структурой ожидаемого удара. Вопреки тому, что часто происходит, выиграл тот, что с самого начала предвыборной гонки во всех опросах имел самый высокий рейтинг. Это как на бегах, когда лошадь-фаворит с самого начала вырывается вперед, весь забег идет впереди и выигрывает. Ничего интересного, даже как-то грустно. Кто любит пари, риск, какой-то разрыв, исключительность, предпочел бы, чтобы победил какой-нибудь сивый мерин. Но на сей раз мерин, точнее, нестарая кляча заслуженно проиграла. А мы все, все, кто прекрасно знал, что ставил просто на клячу, что убеждения у той клячи были весьма подозрительными, как, впрочем, и расплывчатыми, подавлены. Теперь задайтесь вопросом: какова же в точности природа удара, абсолютно предсказуемого, который вы пережили.

В прошлый раз, еще до этой победы числом, я анализировал электоральный контекст, сказав, что ситуация определяется через конфликт между двумя страхами — страхом первичным и страхом производным. Примитивный страх владел той частью населения, которая опасалась и опасается, что произойдет нечто такое, что приведет ее к упадку. Этот первобытный страх вымещается на традиционных козлах отпущения — иностранцы, бедняки, дальние страны, на которые нам ох как не хочется походить. Долгое время страх этот сосредотачивался в старом дискурсе Ле Пена и Национального фронта, который был его эмблемой, символом в жалком, впрочем, стиле — стиле реваншистов от петенизма. Кроме того, есть еще вторичный страх, страх перед тем, другим страхом, страх перед тем, что возникнет как результат первичного страха. Конфликт между двумя страхами был скреплен печатью победы страха примитивного, в чем, в общем, есть своя логика. Если даже все равно придется испытать страх, то это будет страх перед чем-то другим, а не перед страхом. Первобытный страх одержал верх — вот первая составляющая нашего удара. В этом была, если прибегнуть к метафоре, логика импульса. В успехе Саркози сказался численный импульсивный элемент. Это читалось по лицам тех, кто повально радовался этому успеху: они думали, что неуемный малыш из Нейи построит такую Великую китайскую стену, которая защитит их от всех этих возмутителей спокойствия, думали, что теперь-то можно будет если и не вовсе не испытывать страха — для реакционера такое невозможно даже помыслить, — то, по меньшей мере, рассчитывать, что ими, нашими страхами, впредь займется само государство, бдительности которого нельзя не нарадоваться. На пьяной морде каждого саркозиста прямо-таки светится этот импульсивный переизбыток первобытного страха: и приходится думать, что наш новый маленький президент его и разделяет, в силу чего он нам сразу как-то ближе, и знает, как ограничить его неисчислимые и непредвиденные причины.

РќРѕ если Р±С‹ СЏ сам испытывал страх, то, чтобы его прогнать, РЅРµ стал Р±С‹ думать Рѕ такого СЂРѕРґР° персонаже, Рё РїРѕ очень простой причине: СЏ убежден, что Саркози, который Рё шагу РЅРµ ступит без окружающей его твердолобой стеной охраны, РЅРµ очень опасен. Как Рё РІСЃРµ, кто полагает, что может выйти СЃСѓС…РёРј РёР· РІРѕРґС‹ РїСЂРё любых обстоятельствах, поскольку РІСЃРµ противники продажны Рё боятся шумной огласки дела, Саркози страшится любого реального испытания. Если СЏ прав, то сам РѕРЅ больше всего боится того, что его собственный страх станет зримым. Что, заметим РїРѕ С…РѕРґСѓ дела, сближает его СЃ социалистами, коль СЃРєРѕСЂРѕ страстью социалистической клиентуры является именно страх перед страхом. РћРЅРё просто созданы РґСЂСѓРі для РґСЂСѓРіР°, для взаимопонимания. Это, естественно, РЅРµ более, чем гипотеза, РЅРѕ готов побиться РѕР± заклад, что РјС‹ РЅРµ преминем увидеть тлетворные последствия страха Саркози. Р’ чем сказывается первый момент разрыва СЃ голлизмом, даже РІ той его обветшалой, РЅР° ладан дышащей форме, РІ какой РѕРЅ влачил СЃРІРѕРµ существование РїСЂРё Шираке. Р?Р±Рѕ главной, если РЅРµ единственной, политической добродетелью РґРµ Голля было то, что РѕРЅ РЅРёРєРѕРіРґР° ничего РЅРµ боялся.

Р?так, налицо импульсивность, РѕРЅР° написана РЅР° лицах всех тех, кто РІР±РёР» себе РІ голову, что РІ лице Саркози РѕРЅРё возымели Рё брата-РїРѕ-страху, Рё лукавого-РїРѕ-противо-страху. Что же РґРѕ тех, кто испытывал страх перед страхом, то РѕРЅРё РІРѕ власти депрессии, вызванной всеобщим негативным импульсом, который заполонил РіРѕСЂРёР·РѕРЅС‚ нашего существования Рё СЃ которым РѕРЅРё просто-напросто столкнулись лицом Рє лицу.

Вторым элементом является ностальгия. Старый мир рушится. А старый мир явился на свет после Второй мировой войны, он плод того, как французские голлисты и коммунисты поделили между собой наследие этой самой войны — петенизм, Сопротивление, Освобождение. В более общем плане, тупиковым обернулось целое направление парламентской жизни — направление, в рамках которого все точно знали, где право, где лево, направление, которое — под знаком союза всех левых сил, этого самого «левого плюрализма», интегрировавшего и коммунистов, — при Миттеране было доведено, казалось, до совершенства. Сегодня Саркози предает смерти эту смердящую форму голлизма, лицом которой был Ширак. А в стане левых мы наблюдаем разброд и шатания, что было предвосхищено поражением Жоспена на выборах 2002 г., а в еще большей степени — нелепым решением голосовать во втором туре за Ширака.

Что нас особенно занимает, так это дезориентация, которую влечет Р·Р° СЃРѕР±РѕР№ — РІ отношении восходящей Рє 40-Рј годам системы «правые/левые» — субъективное Рё моральное разложение социалистической партии, Р° вместе СЃ ней самого понятия «левые»; дезориентация, которая, однако же, поддерживается словом, которое РІСЂРѕРґРµ Р±С‹ должно ориентировать, — словом «топология». Нет никакого сомнения, что понятие «левые силы» уже было неизлечимо больным, РЅРѕ сейчас его словно добили, чтобы РЅРµ мучилось. Сартр еще РІ 60-Рµ РіРѕРґС‹ РіРѕРІРѕСЂРёР»: «Левые — это труп, что опрокинулся навзничь Рё смердит». Да, РІ этих словах сказалась агрессивность Сартра, РЅРѕ это было сказано СЃРѕСЂРѕРє лет тому назад. Заметим, что РЅР° поправку дело так Рё РЅРµ пошло. Р?Р±Рѕ это разложение свидетельствует РЅРµ только Рѕ недостойной слабости РІ противостоянии правым, политическом ничтожестве, которое было очевидным СЃ давних РїРѕСЂ. Дыхание смерти коснулось чего-то гораздо более существенного, конститутивного элемента самого символического поля французского парламентаризма.

Разумеется, это давняя история. По правде говоря, все началось с неумолимого подтачивания рабочих ценностей, несколько чуждых системе французской коммунистической партии, то есть с 60-х годов прошлого века, в частности, с пресловутого 1968 г., а может быть и раньше. Уже давно во французской коммунистической партии наблюдались тревожные знаки шовинизма, страха перед любым политическим движением, которое она не контролирует «от А до Я», этого «парламентского кретинизма», как говорили в XIX в., когда здоровье революционного движения было явно получше. Но тогда в лексиконе коммунистов было понятие «диктатура пролетариата», что, по

 
, . .

:

  • Рћ парламентском пути Рє социализму
  • АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - СЛЕДУЕТ Р›Р? ОТКАЗАТЬСЯ РћРў РљРћРњРњРЈРќР?РЎРўР?ЧЕС
  • АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ВОСЕМЬ РџРЈРќРљРўРћР’
  • АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - РџР Р?ЛОЖЕНР?Р•
  • Зло. Р?нтервью c Аленом Бадью


  •  
     
     
     
     
    {videolist}
     
    XML error in File: http://rkrp-rpk.ru/component/option,com_rss_stok/id,9/
    XML error: Opening and ending tag mismatch: hr line 5 and body at line 6

    XML error in File: http://krasnoe.tv/rss
    XML error: StartTag: invalid element name at line 1

     
     
    opyright © 2010 Rezistenta Atola