АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ВОСЕМЬ ПУНКТОВ » Партия "Народное Сопротивление" (Молдова)

Информация : АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ВОСЕМЬ ПУНКТОВ

автор: admin

1-12-2011, 15:06

АЛЕН БАДЬЮ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4
Что именует имя Саркози?

Ill ВОСЕМЬ ПУНКТОВ, НАЧАЛО

Поскольку в мире, эмблемой которого выступает Саркози, все покоится на твердой решимости держаться какой-то точки, не будем скупиться. Я укажу вам восемь посильных пунктов. Это не какая-то программа, не перечень, это таблица возможностей, таблица, естественно, абстрактная и неполная.

Пункт 1. Принять то, что работающие здесь рабочие являются здешними, что их должно одинаково уважать, питать почтение к ним как таковым, особенно это касается рабочих иностранного происхождения.

Вопрос это существенный, размах его настоящих последствий еще не осознан во всех его измерениях: восстановить означающее «рабочий» в политическом дискурсе-действии. Нет, не в соответствии с той линией, что доминировала в XIX в., на первом этапе коммунистической гипотезы (рабочий класс как главная движущая сила естественного исторического движения к освобождению всего Человечества). И не в соответствии с той, что доминировала в XX в., на втором этапе коммунистической гипотезы (единая партия рабочего класса, единое и обязательное руководство революционной политикой, затем — в форме государственной партии — исключительный орган диктатуры пролетариата). Но в соответствии с третьей линией, находящейся на стадии эксперимента: «рабочий» как родовое имя для всего того, что может уклониться — в организованной форме — от установившейся гегемонии финансового капитала и его прислужников.

В непосредственном опыте, связанном с этим вопросом, стратегическую позицию занимает организация рабочих иностранного происхождения. Мы это уже начинаем понимать через это самое «обучение на плохом примере», о котором некогда говорили китайские коммунисты, — парламентскую политику. Взять под контроль иммиграцию: выслать всех вон, пусть сначала выучат французский, а уж потом и едут! Запретить все эти воссоединения семей, младших школьников разогнать по отчим домам! Ограничить, а потом вообще отменить право на политическое убежище! Выставить наши убогие «цивилизованные» деревни против обычаев этих пришлых! Да здравствует феминизм — агрессивный и подозрительный! Долой хиджабы — у нас светское государство! Доносить — разрешается! Массовые облавы — приветствуются!... Все эти нескончаемые кампании указывают нам главную цель врага, вне зависимости от конкретных тенденций (той был задан социалистами в 80-е годы прошлого века), и соответственно — место нашего действия.

То есть, скажите для начала, это и будет ваш пункт: «Рабочие иностранного происхождения должны быть признаны государством как свободные подданные. Более того, они как таковые достойны почтения. Выстроим ряд процедур, направленных не только на то, чтобы были защищены они сами, их семьи и их дети, но и на то, чтобы эти рабочие могли организоваться как политическая народная сила, чтобы буквально каждый — пусть даже из спасительного опасения перед этой силой — рассматривал их как свободных подданных этой страны, ее честью. Да, воздадим им честь! Так как, между нами, чем чествовать «человека-крысу», гораздо правильнее чествовать какого-нибудь малийца, который моет посуду в китайском ресторане и между делом — то есть в силу того, что после своей нескончаемой работы ходил на собрания и манифестации, — превратился в органичного для новой политики интеллектуала.

Вспомним язык Ницше. Следует суметь подключиться к движению переоценки установленных ценностей. Есть такие моменты, когда следует настоять на ниспровержении навязанных мнимостей. Следует возыметь свободу, ручательством которой послужит политическое мыс-ле-действие, сказать, что многих из тех, кого сегодня преследуют, абсолютно необходимо чествовать — не потому, что их преследуют (это обычная гуманистическая — милосердная — гнусность, опиум мелкой буржуазии), но потому, что во имя всех нас они организуют утверждение отличной человеческой мысли. Впрочем, в том же духе действовал и сам Маркс: я буду чествовать рабочих, у них ничего нет, они считаются опасным классом, я буду их чествовать, участвовать в их организациях (Первый интернационал), поскольку это они составляют главную движущую силу Истории освобождения, это они главные строители равноправного общества. Каков бы ни был тот уровень, на котором мы можем сегодня как-то по-новому сделать этот жест, мы его сделаем. Отбросим прочь приговор Саркози и его крыс, который с высоты своего реакционного ничтожества заявляет, что этого малийца-мойщика посуды здесь только терпят и что он должен выполнить множество условий, чтобы просто остаться там, где сейчас находится. Выстроим, в пику времени мнения, коллективную длительность, внутри которой малиец-мойщик посуды не только получит признание в качестве свободного субъекта, но и будет особым образом чествоваться. У нас есть опоры, чтобы твердо стоять на этом пункте[5].

[5] Чтобы действительно стоять на этом пункте № 1, следует обратить внимание на предложения и акции «Собрания проживающих в городских общежитиях нелегальных рабочих». Писать: Le Journal Politique, s/c Le Perroquet, BP 84, 75462 Paris. См. также Интернет-сайт: orgapoli.net

Пункт 2. Искусство как творчество, вне зависимости от времени и страны происхождения, выше культуры как потребления, сколь бы современной и актуальной ни казалась бы последняя.

Чтобы утверждать правомерность, правильность этого пункта, существует множество мест. Например, школы и медиа. Особенно, когда нужно твердо заявить, что опубликованные в Японии XII в. «Сказки Гёндзи» госпожи Мурасаки Сики-бу неизмеримо выше любого французского романа, удостоенного Гонкуровской премии за последние 30 лет. Что нет никаких оснований объяснять лицеистам шестого класса «Славу моего отца» Марселя Паньоля, а не «Принцессу Клевскую» Мадам де Лафайет. А также когда нужно твердо стоять на том, что глупо и смешно ставить в один ряд — во имя униформизации того, что называют «музыкой», — шансон, оперетту, фольклор с далеких островов, песни и пляски французских крестьян, африканские барабаны, Булеза, Мессиана и Фернихоу; что следует оценивать развлекательную музыку по шкале подлинной музыки, а не наоборот; а музыку прошлого — по шкале современного музыкального новаторства. А посему стоять на том, что нет никаких оснований впадать в экстаз — что так любо современным реакционерам, которые все как один заделались фанатами «барокко», — упиваясь творениями какого-нибудь педанта XVII в., обнаруженными в благоговейной пыли муниципальной библиотеки Монпелье и исполняемыми для пущей услады на приторных «старинных инструментах» вместо того, чтобы пытаться слушать величайшие шедевры XX в.

Пункт 3. Наука, которая в сущности своей бескорыстна, выше любой техники, особенно когда последняя приносит прямую выгоду.
Организоваться вокруг этого пункта, бороться за него чрезвычайно важно, в частности, в отношении исследовательских институций, учебных программ, обзоров в прессе новаторских научных достижений. Универсальная и родовая правомочность научного творчества, которое никоим образом несоизмеримо с технической полезностью, — сегодня этот пункт должно утверждать заново, выдвигая в качестве парадигмы, на чем настаивал Платон, высшую математику. В отношении последней необходимо заявить — в противовес избирательной, аристократической организации ее преподавания в наши дни, — что она общедоступна, принадлежит всем и каждому.
Вам, конечно же, известно заявление «человека-с-крысами» относительно классической литературы. Оно может служить примером в отношении всех «малоприкладных наук». Он заявил в общих словах следующее: «Вы можете изучать классическую литературу, если вам это так нравится, но нельзя требовать от государства, чтобы оно оплачивало такое образование. Деньги налогоплательщиков пойдут на экономику и информатику». Это лишь один из несчетных перлов нашего персонажа, который буквально преклонил колена перед прибылями и прибылеполучателями, рвачами. Он разрабатывает, наш президент, онтологию прибыли: то, что не приносит прибыли, не имеет права на существование; если какие-то там чудаки предаются бескорыстным умственным занятиям, пусть сами выкарабкиваются, они не получат ни су!

Держаться этого пункта означает следующее: то, что обладает всеобщей ценностью и тем самым сохраняет отношение с истинами, на которые способно человечество, совсем не однородно с тем, что обладает рыночной стоимостью. Совершенно необходимо, чтобы то, что обладает всеобщей ценностью, имело свое место — первое — и почиталось как таковое. Здесь вопрос о ценности наук смыкается с вопросом о политических ценностях. Будем чтить творцов высшей математики так же, как этих рабочих, которые, пройдя через невероятные экзистенциальные перипетии, зачастую владея четырьмя-пятью языками, приехали сюда работать, делать то, чего никто из наших сограждан не хочет делать, и к тому же находя время для активного участия в политике. Да, это вы моете посуду в ресторанах, вы подметаете улицы, пробиваете асфальт, находя к тому же время для организации беспрецедентных политических собраний, — уже поэтому вы достойны почтения. То же самое и с науками. Все то, что имеет касательство — одновременно и трудное, и радостное — к сущностной бескорыстности мыслительной деятельности, должно получить поддержку и пользоваться уважением, по самой сути этих занятий, вопреки нормам технической прибыльности.

Воздадим должное Огюсту Конту1Х, который в свое время отчетливо понял, что становление человечества требует невиданного доныне союза пролетариев и научной мысли (и, конечно же, Женщины, но это уже следующий пункт).

Пункт 4. Любовь следует переизобрести (так называемый «пункт Рембо»), но для начала просто взять под защиту.

Любви — как процедуре истины, относящейся к Богу как таковому и различию в качестве различия, — угрожают со всех сторон. Угроза идет слева, если так можно выразиться, со стороны либертинства, в рамках которого любовь сводится к вариациям на тему секса, и справа, со стороны либеральной концепции любви, в рамках которой она подчиняется брачному контракту. Именно на любовь обрушиваются совместные и губительные атаки вольнодумцев и либералов. Первые отстаивают право демократического индивида на наслаждение во всех его формах, не замечая того, что в мире рыночной диктатуры они выступают пособниками промышленной порнографии, которая является сегодня крупнейшим глобальным рынком. Вторые видят в любви договор межу двумя свободными и равноправными индивидами, то есть без конца задаются вопросом, уравновешиваются ли выгоды одного выгодами другого. В обоих случаях мы остаемся внутри доктрины, согласно которой все существующее находится в ведении арбитражного суда индивидуальных интересов. Разница между вольнодумцами и либералами — и те и другие единственной нормой жизни считают удовлетворение индивидов — лишь в том, что первые имеют в виду желание, а вторые — спрос.

Наперекор такому взгляду на вещи следует стоять на том, что любовь начинается по ту сторону желания и спроса, каковые, однако, она охватывает. Любовь — это экзамен Мира с точки зрения двоих, так что территория любви вовсе не в индивиде. В любви субъект формируется, но не иначе, как в виде некоей дисциплинированной конструкции, которая не сводится ни к желанию, ни к равноправному контракту ответственных индивидов. В любви сказывается неистовство, безответственность, творение. Длительность любви не зависит от частного удовлетворения желания или спроса. В ней говорит новое мышление, единенное содержание которого обращено на разделение и его следствия. Придерживаться пункта любви в высшей степени поучительно в отношении того видоизменения, к которому обязывает индивида так называемая суверенность индивида. В самом деле, любовь учит тому, что индивид как таковой есть не что иное, как пустое место и сам по себе ничего не значит. Уже в силу этого урока любовь достойна того, чтобы рассматривать ее как благородное и трудное дело нашего времени.

Пункт 5. Каждому больному, который обращается к врачу, должна быть оказана самая достойная медицинская помощь в надлежащих условиях современной медицины — помощь абсолютно безусловная, то есть без всякого ограничения возрастного, национального, «культурного», социального или материального характера (пункт Гиппократа).

Речь о том, чтобы восстановить во всей силе известную греческую максиму, «клятву Гиппократа», которая является до того древней, до того справедливой, что сегодня на ней благополучно поставили крест. Сегодня, чтобы оказать помощь больному, врач для начала должен справиться о его имущественном положении, качестве медицинской страховке, установить дифференциацию медицинских услуг в зависимости от того, белый он или черный, каковы у него источники дохода, буквально проверить документы. Вопрос о здоровье и призвании медицины отходит на задний план, а его место занимают бюджетные соображения, полицейский надзор за иностранцами и социальная дискриминация. Это уже выходит за рамки тех весьма реальных угроз, которые нависают над национальной системой возмещения затрат на врачебную помощь, а она, пользуясь общественным признанием, является — на беду всяческих крыс — лучшей в мире. Это касается самого определения медицины. На сегодня многие врачи, особенно из числа больничного руководства, превращаются в агентов или пособников бюрократического менеджмента, прибегающего ко все более нестерпимой сегрегации. Вот почему необходимо самым энергичным образом напомнить им о «пункте Гиппократа».

Пункт 6. Всякий процесс, который обоснованно притязает на то, чтобы выступать от лица политики освобождения, должно расценивать как нечто такое, что неизмеримо выше любой управленческой обязательности.

Добавим скупой комментарий: необходимо с особенной твердостью стоять на этом превосходстве, когда управленческая политика провозглашает себя «современной», утверждает, что исходит из «насущной потребности реформировать страну» или намеревается «покончить со всеми архаизмами». Здесь затрагивается невозможное, то есть реальное, а оно одно в состоянии освободить нас от бессилия. Мы ежедневно убеждаемся, что «модернизация» — это имя рабского и жесткого определения возможного. Все без исключения «реформы» делают невозможным то, что некогда было доступным (для большинства), а плодотворным — то, что таковым никогда не было (для господствующей олигархии). Наперекор управленческому определению сферы возможного, будем утверждать, что то, что мы собираемся делать, хотя управленческие агенты кричат что есть мочи, будто это невозможно, является — в самом средоточии невозможного — созданием некоей правомерной для всех и каждого возможности, которую прежде никто в глаза не видел.
Пункт 7. Газету, принадлежащую богатому менеджеру, не стоит читать тем, кто и не богат, и не менеджер.

Вот совсем маленький пункт, следовать которому должно без всякого промедления. Посмотрите, кому на деле принадлежат газеты, включая самые популярные новостные каналы. Они принадлежат королю цементных заводов, принцу производства товаров роскоши, императору самолетостроения, магнату глянцевых журналов, денежному воротиле, что сколотил свое состояние на питьевой воде... Короче говоря, всем этим людям, которые, благополучно владея своими газетами, заводами, пароходами и яхтами, готовы гостеприимно усадить малыша Саркози — ведь он добился своего — на свои широкие колени. Как можно смириться с таким положением вещей? Почему информирование широких масс должно зависеть от цен на бетономешалки или страусовые перья? Не читайте газет, не смотрите передач, которые передаются исключительно из господствующих коммерческих кругов. Пусть медиа-магнаты сами читают свою прозу жизни, в своем кругу. Долой интересы тех, в чьих интересах то, чтобы их интересы стали нашими!

Пункт 8. Есть только один мир.

Этот пункт столь важен, что ему я посвящу целый раздел.

IV ВОСЬМОЙ ПУНКТ

Вернемся к восьмому пункту. Что значит «Есть только один мир»?

Нам известно, что современный капитализм гордится своим мировым характером. Повсюду твердят о глобализации. Враги этой самой глобализации говорят, что им нужен другой мир. Говорят об «альтер-глобализации». Таким образом, мир не является больше только местом существования людей. За него идут мировые баталии. Ставка: каким будет мир? В этом вопросе заключено еще два. Аналитический (в нем еще два): в каком мире мы живем? в каких мирах мы живем? И нормативный: в каком мире хотим жить?
Практическая связь между аналитическим и нормативным вопросами образует общепринятое определение политики: политика предоставляет средства перехода от мира, какой он есть, к миру, каким мы хотим его видеть. Альтер-глобализация, экология, демократия, долговременное развитие, защита прав человека... создается впечатление, что все эти практики определяют роль политики на мировой сцене.

Все это очевидно, если сегодня мы действительно можем сказать, что мир существует. Но так ли это? Вопрос сложный. Во-первых, распоясавшийся капитализм на весь мир заявляет, что его нормы, в особенности то, что он называет «демократией» и «свободами», должны стать нормой жизни для всего мира, что и происходит благодаря усилиям «международного сообщества», особенно когда последнее сливается с раболепием бюрократического аппарата под названием «ООН», а также усилиям так называемых «цивилизованных стран» (США и их клиентура). Во-вторых, тот же самый распоясавшийся капитализм повсюду навязывает такое политическое убеждение, будто есть не один, а два разделенных между собой мира. Есть мир богатых и властей предержащих и огромный мир отверженных, угнетенных, преследуемых. Это противоречие заставляет нас усомниться в реальности глобализации и внушает подозрение в отношении восходящей к ней политике — и не суть важно, «за» или «против» глобализации политики этой политики. Очень может быть, что вопрос формулируется неверно: вместо «Как построить мир, который мы хотим построить "в" и "вопреки" демократическому и капиталистическому миру?» мы должны спросить себя: «Как твердо стоять на том, что существует только один мир — единый и неделимый мир всех на свете живущих людей, в котором утверждается — зачастую через насилие, — что такого мира нет и не было?»6. Вопрос о самом существовании, а не о его качестве. Прежде чем заботиться о «качестве жизни», чему предаются сытые граждане сытого защищенного мира, необходимо просто выжить, что отчаянно пытаются делать где-то там, но также все больше и здесь, миллионы животных человеческого вида.

[6] Тезис «Есть только один мир» лежит в основе массовых акций группы «Коллективная политика СПИДа в Африке: Франция должна обеспечить медицинскую помощь». У группы есть своя газета: «Страны, вмешательство, поток». Полную информацию см. на сайте: entetemps. asso.fr/Sida

Почему я могу сказать, что реальная аксиома господствующей политики в том, что нет никакого единого мира субъектов человеческого вида? А потому что мир, в том виде, в каком его провозглашают и навязывают всем и каждому, мир глобализации, существует исключительно в виде мира объектов и денежных знаков, мира свободного обращения товаров, финансовых потоков и рабочей силы. Именно такой мир предсказывал нам Маркс, сто пятьдесят лет тому назад: мир мирового рынка. В этом мире есть только вещи — объекты продажи и знаки — абстрактные инструменты купли-продажи, разные виды денег, кредитов, финансовых спекуляций. Но это неправда, что в таком мире есть субъекты человеческого вида. Для начала: у них нет абсолютно никакого права свободно перемещаться и устраиваться там, где им будет угодно. В подавляющем своем большинстве мужчины и женщины этого так называемого мира, мира товаров и денег, не имеют доступа в этот мир. Они сидят взаперти вовне, там, где товаров раз два и обчелся, а денег вообще нет.
«Заточение» — лучше не скажешь. Повсюду в мире воздвигают стены. Стена, разделяющая палестинцев и израильтян; стена на границе США и Мексики; «электростена» между Африкой и Испанией; в мэрии одного итальянского города додумались перегородить стеной центр и окраины! Повсюду стены — чтобы бедняки сидели по домам, под замком. Я уж не говорю о тюремных стенах, ведь тюрьмы превращены богачами в доходный бизнес, в них погрязают — под давлением все более дикого полицейского и юридического насилия — миллионы бедняков, полунищих, по большей части, молодых, зачастую темнокожих, арабов, латиноамериканцев...

Вот уже лет двадцать, как рухнула берлинская стена. Это событие стало, трезвонили по всему «свободному» миру журналисты и политики, символом единения планеты, случившегося после семидесяти лет жизнь порознь. Да, в течение этих семидесяти лет было ясно, что существуют два мира: мир социализма и мир капитализма. Еще говорили: мир тоталитаризма и мир демократии. Итак, падение берлинской стены стало триумфом единого мира во всем мире. Но теперь-то всем ясно, что стену просто перенесли. Это была стена между тоталитарным Востоком и демократическим Западом. Сегодня это стена между капиталистическим Севером и обобранным до нитки Югом, в более общем плане — между защищенными территориями бенифицариев существующего строя и расплывчатыми просторами, где кое-как устраиваются все остальные. Внутри же «развитых» (как пока еще говорится) стран некогда существовало общепризнанное противоречие между более или менее сильным и более или менее организованным рабочим классом и верхушкой буржуазии, которая контролировала государство. Сегодня с одной стороны бенифицарии международной торговли, с другой — огромная масса «исключенных».

«Исключенный» — вот имя все тех, кто не внутри истинного мира, кто извне, за стеной или колючей проволокой: и не суть важно, идет ли речь о крестьянах, прозябающих в тысячелетней нищете, или горожанах, ютящихся в фавелах, пригородах, городках, общежитиях, самовольно занятых домах и бидонвилях. На рубеже 80-х-90-х годов века минувшего была стена идеологическая, политический железный занавес; сегодня прозрачная стена отделяет мир наслаждения богатых от мира желания бедных. Все так, будто для существования единого мира просто необходимо было разделить живые тела в соответствии с происхождением и материальным положением.

Сегодня нет места миру людей в строгом смысле там, где под завесой пропаганды глобализации, — которая служит оправданием все более и более жесткой и все более закрытой политики, — явно существуют два мира. Ценой так называемого «единого» мира Капитала стал грубый, жестокий раздел человеческого существования на две части, отделенные друг от друга стенами, сторожевыми псами, процедурами бюрократического контроля, морскими патрулями, колючей проволокой и правом высылки нелегалов.

Почему то, что политиканы и продажная пресса западных стран называют (во Франции этим выражением мы обязаны Ле Пену) «проблемой иммиграции», стало для многих заинтересованных стран непреложной основой государственной политики? Да потому что все эти пришлые, иностранцы, которые здесь живут и работают, наглядно свидетельствуют о том, что тезис о достигнутом благодаря рынку и «международному сообществу» единстве демократического мира насквозь лжив. Если бы это было правдой, мы бы встречали этих людей с распростертыми объятьями, ведь они же из одного с нами мира. Мы бы относились к ним так, будто это люди из городка неподалеку или из соседнего региона, они просто у нас остановились, нашли работу и обосновались. Но ведь на деле все совсем не так. В нас вселяется устойчивое убеждение, которое только подкрепляется государственной политикой, что это люди из другого мира. Вот в чем проблема. Они являются живым свидетельством тому, что наш демократический и развитый мир совсем не является для сильных мира сего и всех сторонников господствующего капиталистического строя единым миром мужчин и женщин, которые, несмотря на то, что живут здесь и работают, как и каждый из нас, все равно считаются пришельцами из другого мира. Деньги везде одинаковые; доллары и евро в ходу по всему миру: доллары и евро, которыми расплачивается пришелец из другого мира, охотно принимаются во всех магазинах. Но вот его, или ее, пришельцев из другого мира, — не принимают. Не принимают как личность, не принимают образа жизни, происхождения: напротив, нам внушают, что он, или она, не из нашего мира. Государственные структуры и их слепые проводники устанавливают за ними контроль, лишают права пребывания, беспрестанно подвергают критике их обычаи, манеру одеваться, семейный и религиозный уклад. Множество простодушных людей, объятых страхом и организованных государством задаются тревожными вопросами: да сколько их тут понаехало, пришельцев из другого мира? Сотни тысяч? Миллионы? Страшный вопрос, стоит его только поставить. Вопрос, что влечет за собой преследования, запреты, массовые высылки. Вопрос, который — при иных исторических обстоятельствах — привел к погромам и лагерям смерти.

Сегодня мы прекрасно знаем, что если мир един единством объектов купли-продажи и денежных знаков, то единения живых человеческих тел не существует. Повсюду зоны, стены, отчаянные побеги, презрение и смерть. Вот почему главный политический вопрос сегодня — это вопрос о мире, о существовании мира.

Многим кажется, что это лишь расширение демократии. Будто надо просто распространить на весь мир распрекрасную форму нашего мира, в которой существуют западные демократии и Япония. Но такое видение мира абсурдно. В основе западного демократического мира лежит свободное обращение объектов и денежных знаков. Наиболее прочно усвоенной максимой, самым главным субъективным правилом поведения является закон конкуренции — свободной конкуренции, которая заведомо влечет за собой превосходство тех, в чьих руках богатства и орудия власти. Роковым последствием этой максимы является разделение живых тел посредством и ради отчаянной защиты привилегий имущих и властей предержащих.

Сегодня мы знакомы с конкретной формой этого «расширения» демократии, которому посвящает себя «международное сообщество», то есть коалиция жандармских государств нашей планеты. Война — вот как именуется эта форма. Война в Палестине, Ираке, Афганистане, Сомали, Африке... Итак, для того, чтобы где-то организовать выборы, следует развязать там войну: такое положение дел заставляется задуматься не столько о войне, сколько о выборах. С каким миропониманием связывает себя сегодня электоральная демократия? В конечном счете, эта демократия навязывает нам один единственный закон — закон числа электората. Равно как объединенный товарооборотом мир — закон числа денежных знаков. Очень может быть, что электоральный закон, если навязывать его через развязывание войны, как это было в Кабуле и Багдаде, возвращает нас к нашей проблеме: если мир является миром объектов и знаков, это значит, что в нем все уже сосчитано. В политике тоже любят счет. Ну а с теми, кто не считает или не поддается учету, особо не считаются: война принесет им наши счетоводческие заповеди. Более того, если вдруг счетоводческий закон даст не тот результат, который мы ожидаем, всегда будет можно, прибегнув к полицейскому насилию и войне, навязать не просто наш счет, но счет «единственно правильный», согласно которому в демократии должно выбирать исключительно демократов, то есть членов проамериканской партии, сообщества раболепных клиентов. Это можно было наблюдать, когда наши «западники» — и наши интеллектуалы в первых рядах — приветствовали приостановление электорального процесса в Алжире, в результате которого победили «исламисты», или когда они же отказались признать подавляющую электоральную победу Хамаса в Палестине. Эти же самые западники не погнушались организовать военную операцию, чтобы принудить к отставке первого всенародно избранного президента Гаити Аристида. Не говоря уже о том, что движение «Хезболла», также пользующееся всенародной поддержкой в южном Ливане, считается «террористической организацией». Во всех четырех ситуациях западные «демократии» отрекаются от собственных счетоводческих норм, обнаруживая тем самым их направленность: сохранение посредством неразличимых в конечном счете партий капиталистического строя, защита этого строя, при необходимости — посредством войны. Такова цена электорального счета, когда выборы одновременно и навязываются, и отвергаются. Гражданская война и интервенция в Палестине, жесточайшая гражданская война в Алжире, последовательная поддержка всяческих воинственных феодалов в Африке. Все это доказывает, что так воспринимаемый мир в реальности не существует. На деле есть лживый и закрытый мир, искусственно отделенный посредством насилия от общечеловеческого мира.

Подойдем к проблеме с другой стороны. Мы не можем перейти от аналитического согласия в отношении существования мира к нормативной акции в отношении качеств этого мира. Как и всякое истинное несогласие, наше несогласие затрагивает не какие-то свойства, но сами существования. Перед лицом двух искусственных и убийственных миров, коих имя «Запад» — вот треклятое слово! — именует разъединение, следует с самого начала принять за основу — как аксиому, как принцип — существование одного единственного мира и твердо стоять на этом. Надо высказать эту очень простую фразу: «Есть только один мир». Но фраза эта не является объективным заключением. Нам известно, что под игом денежного закона нет никакого единого мира женщин и мужчин. Есть стена, что разделяет богатых и бедных. То есть фраза «Есть только один мир» является перформативным утверждением. Мы так решили для себя. И будем верны этому решению. И тогда нам надлежит сделать крайне жесткие и трудные выводы, что следуют из этой очень простой фразы.
Первое следствие, само по себе тоже простое, касается живущих среди нас иностранцев. Чернокожий африканец, которого я вижу на кухне ресторана, марокканец, который долбит дыру в асфальте, женщина в чадре, которая присматривает за детьми в городском садике, — все они из того же мира, что и я. Это основополагающий пункт. Именно в нем мы ниспровергаем господствующую идею, согласно которой мир един в силу объектов, знаков и выборов, она-то и ведет к войне. Единство мира в единстве живых, активных человеческих тел — здесь и сейчас. И мне надлежит испытывать на себе это единство: эти живущие здесь люди отличаются от меня языком, одеждой, религией, пищей, образованием, но мы существуем в одном мире, они просто существуют, как и я. И раз они, как и я, существуют, я могу с ними дискутировать, значит, между нами может быть как согласие, так и несогласие. Но при абсолютном условии, что они существуют в точности, как я, что значит — в одном мире.

Именно здесь может иметь место возражение о культурных различиях. Как это? Они из того же мира, что и я? Но наш мир — это совокупность всех тех, для кого «наши» ценности действительно что-то значат. Например — те, кто считает себя демократами, те, кто уважает женщин, те, кто всегда за права человека... Вот для них есть один мир. Но те, кто принадлежит противоположной культуре, не могут быть из нашего мира. Они не демократы, угнетают женщин, у них варварские обычаи... Хотят вступить в наш мир, пусть познают наши ценности. Есть же даже слово такое — «интеграция»; тот, кто приезжает откуда-то, интегрируется в наш мир. Чтобы мир африканского рабочего и наш мир, где мы хозяева, был одним и тем же, ему следует, этому африканскому рабочему, быть таким же, как мы. Ему следует принять и исповедовать наши ценности.

Николя Саркози, нынешний президент Французской республики, еще в бытность кандидатом и главой французской полиции заявил: «Если иностранцы хотят остаться во Франции, пусть полюбят Францию, в противном случае пусть убираются вон». Я сразу себе сказал: наверное, придется уезжать, ведь я ну совсем не люблю Францию Николя Саркози. Не разделяю его ценностей. В противоположность господствующему мнению я не желаю, чтобы кого бы то ни было насильно высылали из Франции, я против таких мер. По мне, если кто-то и должен обязательно уехать из страны, если и надо кого-то выдворить, то пусть это будет лучше Николя Саркози или министр Ортфё, большой спец по выдворениям, чем мои африканские друзья из городских общежитий. В общем, ясно, что я не интегрирован. В действительности же, если вы выдвигаете такие условия, что африканский рабочий должен быть того же мира, что и вы, это значит, что вы уже поставили крест на своем принципе, отошли от него: «Есть только один мир живых женщин и мужчин».

В философском плане, если вы говорите: «Есть только один мир», то это значит, что этот мир — в самом своем единстве — представляет собой совокупность идентичностей и различий. Различия не только не противоречат единству миру — они являются принципом существования. Именно это я называю «трансценденталью» мира, каковая является его имманентным логическим законом [7]. Трансценденталь различий, то есть идентифицирующих интенсивностей, доступна повсюду, всем и каждому, поскольку она одинакова. Если единство таково, что для того, чтобы иметь право в нем фигурировать, необходимо быть идентичным всем его элементам, значит это вовсе не «мир». Это замкнутая часть мира, который, с одной стороны, никоим образом не укладывается в ее рамки, а с другой — разъедает изнутри. Это — как если бы нам угодно было вернуться к тому, что под именем «закрытого торгового государства» являлось Фихте, — возвращение самых варварских форм умственного национализма. Даже согласно здравому смыслу, «чтобы был мир, нужно быть всем миром».

[7] Концепт «трансцендентали» представлен — довольно обстоятельно, с использованием необходимого аналитического инструментария — в моей последней собственно философской книге «Логики миров» (BadiouA. Logiques du monde. Paris: Seuil, 2006). Можно, в частности, прочесть «Введение» к «Книге II», где анализируется функция этого понятия: регулировать порядок появления множественностей в мире.

Вы мне скажите: но есть же национальное законодательство. Все правильно. Закон — это нечто другое, нежели условие. Перед законом все равны. Но закон не устанавливает условий принадлежности к миру. Это просто временное правило, которое действует в каком-то определенном регионе единого мира. Закон не требуется любить, ему должно подчиняться.

Разумеется, в едином мире живых женщин и мужчин могут быть законы. Но внутри него не может быть субъективных или «культурных» условий. Мир не может потребовать, что для того, чтобы жить в нем, необходимо быть таким, как все остальные. Тем более, как меньшинство этих «всех остальных», например, быть таким, как «цивилизованный» белый мелкий, ну очень мелкий, буржуа. Если мир един, то все, кто в нем живут, существуют в точности, как я, но они не такие, как я, они—другие, отличные от меня. Единый мир — это как раз то место, где существует бесконечное множество различий. Мир одинаков трансцендентально, потому что живущие в нем люди различны.

Если же, наоборот, потребовать от живущих в мире людей быть одинаковыми, то мир замыкается на себе и становится — в виде мира — отличным от другого мира. Что предваряет всякого рода разделы, разлуки, стены, контроли, презрение, смерти и — в конечном счете — войну.

Тогда можно задаться таким вопросом: что-нибудь да регулирует эти бесконечные различия? Есть ли какая-то идентичность, что вступает в диалектические отношения со всеми этими различиями? Есть только один мир, очень хорошо. Но значит ли это, что быть французом, или живущим во Франции марокканцем, или корсиканцем, или бретонцем, или живущим в стране с христианскими традициями мусульманином, значит ли это, что все это ничего не значит перед лицом необозримого различающего единства мира живых человеческих тел? Мы понимаем, что трансценденталь единого мира служит мерилом всех этих различий, регулирует их. Но следует ли полагать, что сохранение идентичностей является для единства мира камнем преткновения? Хороший вопрос. Да, бесконечность различий является также бесконечностью идентичностей. Рассмотрим же несколько внимательнее, какого рода диалектика идентичностей начинает действовать, когда мы утверждаем существование единого мира, где различия до бесконечности соизмеряются единой трансценденталью.

И прежде всего: что такое идентичность? Самое простое определение: идентичность, или самобытность, есть совокупность черт, свойств, посредством которых индивид признает себя «самим собой», то же самое и в отношении человеческой группы. Но что это значит — «самим собой»? Быть «самим собой» значит оставлять за собой нечто такое, что пребывает — во всех характерных свойствах самобытности — более или менее неизменным в ткани различий и их изменений. То есть, можно сказать, что идентичность — это абстрактная совокупность свойств, на которых основывается некая инвариантность. Например, гомосексуальная идентичность складывается из всего того, что связано с инвариантностью возможного объекта желания; идентичность художника — из того, по чему мы признаем инвариантность его стиля; идентичность иностранного сообщества в какой-то стране — это то, в силу чего узнаем его принадлежность: язык, жесты, одежда, культура питания и т. д.

Определяемая через инварианты идентичность дважды соотносится с различием. Во-первых, идентичность есть то, что отлично от остального (статическая идентичность). Во-вторых, идентичность есть то, что не становится отличным (динамическая идентичность). На заднем плане проглядывает философская диалектика Того же самого и Другого.

Приняв гипотезу, что мы все живем в одном и том же мире, мы может утверждать право быть тем же самым, тождественным, поддерживать и укреплять свою идентичность. Если марокканский рабочий существует, как я, он тоже может утверждать, что имеет право, равно как и я, сохранять и направлять собственные инвариантные особенности: религию, родной язык, игры, образ жизни... Он утверждает свою идентичность, отвергая навязываемую ему интеграцию — то есть просто растворение собственной идентичности в пользу другой. Ибо, если он действительно существует в мире, как я, то у него apriori нет никаких оснований считать, что другая идентичность чем-то лучше его собственной. Заметим при этом, что идентифицирующее утверждение имеет в «диалектике того же самого и другого» два весьма различных аспекта.

Аспект первый — желание, стремление к тому, чтобы мое становление оставалось внутри тождественного, «того же самого». Это несколько в духе знаменитой максимы Ницше: «Будь самим собой». Речь идет об имманентном развитии идентичности в новой ситуации. Марокканский рабочий не будет отрекаться от того, что составляет его индивидуальную, семейную и коллективную идентичность. Он будет все это мало-помалу творчески переосваивать там, где существует в настоящее время. Так он придет к изобретению самого себя — марокканского рабочего, который живет в Париже. Можно сказать, что он будет творить самого себя в виде субъективного движения, исходя из ситуации марокканского крестьянина с севера страны и подходя к положению жителя Франции. Без какого-то внутреннего слома. Посредством растяжения, расширения своей идентичности.

Второй способ утверждать свою идентичность является негативным. Он сводится к отчаянной защите следующего тезиса: «я — не другой». Порой это просто необходимо: например, когда Сарко-зи настаивает на авторитарной интеграции. Марокканский рабочий будет твердо стоять на том, что его традиции и обычаи всегда будут отличаться от традиций и обычаев мелкобуржуазного европейца. Он будет даже подчеркивать свою непохожесть, религиозные или бытовые черты своей идентичности. Встанет в оппозицию к западному миру, превосходство которого для него неприемлемо.

В конечном итоге, различие в идентичности задействуется двояко. В плане утверждения: тождественное удерживается в собственной силе различения, что есть творчество, созидание. В плане отрицания: тождественное защищается от разлагающего вторжения другого. Хочет сохранить свою чистоту. В любой идентичности играет диалектика творения и очищения. В силу этой диалектики в различных местах мира имеют место быть смещения идентичностей и расторжения различий, из чего и складывается открытая история самого места.
Для того, чтобы вписать политику освобождения в контекст мест — стран, например, — нет лучше способа, чем с самого начала выдвинуть это утверждение: есть только один мир. Имманентные следствия этой аксиомы обязывают нас к политическим действиям, которые опираются на безразличие различий, что значит: политика есть исполнительный механизм для укрепления того, что есть универсального в идентичностях. Говоря более конкретно, я могу поспорить с марокканским рабочим или приехавшей из Мали многодетной матерью о том, что мы можем сделать вместе, чтобы иметь возможность утверждать, что мы существуем — вместе, в одном и том же мире, хотя под знаком отличных друг от друга идентичностей.

Например, уже упоминавшееся «Собрание проживающих в городских общежитиях нелегальных рабочих» выступило с призывом провести 22 марта 2007 г. «День дружбы с иностранцами». День «дружбы» — понятие, которое, разумеется, может иметь нехорошие отзвуки, поскольку взывает к обветшавшим формам старого гуманизма, но в данном контексте оно обладает политическим звучанием. Ведь друг — это просто человек, что существует наравне с вами, в том же самом мире. В тот день граждане французской национальности и живущие во Франции иностранцы открылись друг другу подвижностью своих идентичностей. Они собрались вместе, чтобы обсудить различные способы проживания в одном и том же мире. Прежде всего, они потребовали отмены законов, в силу которых воздвигаются стены, узакониваются преследования, облавы, высылки8. В силу которых иностранцы предаются в лапы полиции.

[8] Во Франции самым важным моментом политической работы — в том, что касается нелегальных рабочих, — является борьба за немедленную и безоговорочную отмену закона, состряпанного на кухне Саркози, — «Кодекса въезда и пребывания иностранцев и права на убежище». Этот закон выделяется даже на фоне всех прочих репрессивных и нелегитимных законопроектов, инициированных Саркози и его верным оруженосцем Ортфё: закон просто злодейский. Детальный анализ позорного текста закона был опубликован в качестве приложения к уже упоминавшейся газете «Le Journal Politique».

Потребовали, чтобы присутствие во Франции миллионов иностранцев подпало наконец под действие простой идеи, что они здесь, что они существуют наравне с нами. Достаточно просто дружески удостовериться в этом существовании, пытаться как-то урегулировать его, сделать нормальным. Выдать им необходимые документы, основываясь на том, что кто-то здесь работает, у кого-то здесь учатся дети, кто-то болен и не может получить медицинской помощи в Африке, кто-то оказался здесь по семейным или политическим обстоятельствам. Сделать все, что естественно сделать в помощь людям, каковые в сущности разделяют с вами ту же самую экзистенциальную ситуацию, людям того же самого мира.

На этом коллективном маршруте мы превращаем свои «идентичности» в своего рода испытательный стенд, переводим их в план универсального политического опыта. Обращаясь перспективой единого мира, идентичность становится опорой того, что маоисты называют «обмен опытом». Коренной житель узнает от «номада», как он, прибыв из другого места, видит политику нашей страны, как думает участвовать в ее изменении; временно или недавно обосновавшийся во Франции человек узнает от коренного француза, как тот пытается изменить ее, эту политику, и как определяет место тех, кто будет включаться в будущем в это сражение. В этом «обмене опытом» рождаются новые, непредвиденные идеи. И формы организации, в которых различие между иностранцами и местными перестает быть механизмом разделения, поскольку полностью подчиняется общему убеждению: есть только один мир, в котором мы существуем наравне друг с другом. В этом мире идентичности могут предоставить материал для полезного обмена опытом, при том условии, что мы совместно участвуем в общих политических действиях. Итак, подытожим сказанное в четырех следующих пунктах:

1. «Мир» разнузданного капитализма и богатых демократий является ложным. Признавая единство только в товарах и денежных знаках, он отбрасывает большинство человечества в обесцененный «другой мир», от которого отгораживается стенами и войной. В этом смысле сегодня нет никакого мира.

2. Из чего следует, что утверждение «есть только один мир» является принципом действия, политическим императивом. Это также принцип равенства различных существований в любом месте единого мира.

3. Принцип существования единого мира никоим образом не противоречит бесконечной игре идентичностей и различий. Просто в том случае, если он становится аксиомой коллективного действия, требуется, чтобы идентичности подчинили свою негативную направленность (оппозиция другому) направленности позитивной, утвердительной (развитие того же самого).

4. В том, что касается существования в нашей стране тысяч иностранцев, перед нами три цели: мы должны противостоять авторитарной интеграции, ограничить замкнутость сообществ и порождаемые ею нигилистические тенденции; развивать универсальные виртуальности идентичности. Конкретная связка трех целей составляет важнейшую политическую задачу современности.

Касательно сокровенной связи между политикой и вопросом об иностранцах, каковая на сегодня является нашей насущной необходимостью, следовало бы перечитать один поразительный текст Платона а самом конце Книги девятой «Государства». Молодые собеседники Сократа говорят ему примерно следующее: «То, что ты рассказал нам о политике, все это так, все это очень хорошо, но все это невозможно. Человек не захочет тогда заниматься государственными делами». На что Сократ отвечает: «Клянусь собакой, очень даже захочет, но только не у себя на родине, а где-то в другом месте»х. Как если бы политика сама по себе требовала экспатриации, изгнания, иноземности, другого места. Давайте помнить об этом, когда будем участвовать в политических акциях вместе с иностранными студентами, рабочими из городских общежитий, молодежью из пригородов. Сократ прав: то, что они иностранцы и являются носителями отличной культуры, вовсе препятствие. Наоборот! Осуществление истинной политики в определенном месте единого мира, здесь и сейчас — к чему мы все стремимся — в самой своей возможности требует людей не отсюда.

В начале 80-х годов прошлого века один французский министр-социалист заявил, выражая в цивилизованной форме идею Ле Пена: «Иммигранты — это наша проблема». Мы должны переиначить эту формулировку: «Иммигранты — это наш шанс!». В наших подуставших западных государствах массы иностранных рабочих и их дети свидетельствуют о молодости мира, его просторах, бесконечном разнообразии. Именно с ними можно придти к политике будущего. Без них мы сгинем в пучине нигилистического потребления и полицейского строя.

Иностранцы могут нас научить тому, как стать иным по отношению к самому себе, как проецировать себя вовне — дабы вырваться из пут затянувшейся истории белого западного человека, которая подходит к концу и от которой не приходится ждать чего-то другого, кроме бесплодия и войны. Наперекор этим катастрофическим, нигилистическим ожиданиям, втянутым в так называемые вопросы государственной безопасности, будем приветствовать иностранность завтрашнего дня.

V ПРИ ТАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, МУЖЕСТВО...

Все названные мной пункты, а также те, к которым вы сами придете, возвращают нас к тому, что я назвал главной добродетелью текущего момента, — мужеству. Ибо в субъективном плане возведение бессилия в ранг невозможного — это вопрос мужества. То есть нужно набраться мужества и отречься от правила выживания человеческого животного, этого жалкого существа, вознесенного до небес под именем «индивид», — во имя того, чтобы твердо держаться пункта, через который может быть реализована процедура истины.
В первой книге «Семинаров» Лакана есть одно место, которое мне очень нравится, — где он задается вопросом, не следует ли завершать психоаналитическое лечение диалектическими диалогами о мужестве и справедливости. Наподобие платоновских, говорит он. Эта ссылка на Платона удивительна, ведь Лакан определяет главные цели психоанализа. Мужество упоминается в контексте возведения бессилия в ранг невозможного. Что требует от нас переопределения мужества.

Что такое мужество? Перечитайте замечательный диалог Платона «Лахет», который, собственно, и посвящен определению мужества. По этому вопросу Сократ обращается, как и положено, к специалисту: полководцу Лахету. Полководец отвечает примерно следующее: «Не долго думая, отвечу: мужествен тот, кто, оставаясь на своем месте в строю, сражается с неприятелем и не бежит с поля боя»Х1. Сократ, разумеется, не совсем удовлетворен: «Это ты верно говоришь, Лахет, если, правда, иметь в виду один из примеров мужественного поступка. Возможно, моя вина в том, что ты свел мужество к единичному случаю, поэтому уточним вопрос: я прошу тебя определить существо добродетели мужества». После чего диалог продолжается, как всегда, чрезвычайно сложный, по ходу дела Сократ перебирает такие понятия, как «малодушие», «отсутствие мужества», «опасность», добиваясь тем самым устранения ложных представлений о мужестве.

Итак, вступив на стезю Лахета и Сократа, рискну предложить собственное определение мужества. Прежде всего, это безусловно добродетель. Ведь мы ищем мораль — мораль, что нужна нам на это время — на штормовое время Николя Саркози, — чтобы мы не ощущали себя ни подавленными, ни крысами. Нам нужно знать, как в эту грязную пору следует себя вести, как сохранить достоинство, быть добродетельным, остаться защитником грядущих истин.

Итак, я определяю мужество как добродетель, которая обнаруживает себя в твердой решимости держаться невозможного. Речь не только о том, чтобы идти навстречу невозможному, экспериментировать с ним. Это всего лишь героизм, героический момент. Героизм всегда легче мужества. Героизм — это когда ты лицом к лицу с невозможным. Героизм всегда связан с позой — часто возвышенной, поскольку это всегда такой момент, когда ты поворачиваешься к невозможному, то есть надлежащему лику реального, и оказываешься с ним лицом к лицу. Мужество отличается от героизма, поскольку это добродетель, а не момент и не поза. Добродетель созидается, выстраивается. Следует понять, что для нас — материалистов события и исключения — добродетель никогда не сводится к тому, что мы уже имеем, к своего рода предрасположенности, в силу которой, например, бывают люди мужественные и люди трусливые. Добродетель проявляется в практиках, в которых, мы, невзирая на законы мира и поддерживающие их мнения, выстраиваем свое особое время. Если героизм — это субъективная фигура стояния-лицом-к-лицу с невозможным, мужество есть добродетель твердости в испытании неизвестного. Мужество — это не момент, не точка, не пункт, это удерживание пункта. Мужества требует именно то, что вы держитесь во временной длительности, которая отличается от длительности, навязанной законом мира. Время — вот материя, сырье мужества.

Эту идею можно высказать и иначе, как нельзя более глупо, на первый взгляд: мужество — это когда вы не слишком быстро теряете свое мужество. Следовало бы сказать «растеряете», чтобы подчеркнуть этот момент длительности и воспринимать мужество как добродетель, действующую исключительно во времени: мужество выливается в практику мужества, каковая противостоит всякому лишению мужества. Наши друзья-рабочие, приехавшие из Африки, выражают это очень хорошо на языке собственного изобретения, одновременно и точном, и сочном. Они говорят, что цели политической работы в том, чтобы «омужествлять» людей. Но следует также признать, что когда ситуация действительно незавидна, как сейчас, после избрания Саркози, многие из тех, с кем они встречаются, «не имеют мужества». Добродетель «мужества», они это прекрасно знают по своей организованной политической деятельности, не есть состояние души, мужеством люди именно проникаются, то есть, мужество — скорее глагол, имя действия, — чем имя существительное.
После избрания Саркози мужество требуется, чтобы вытащить себя из состояния бессилия, о котором свидетельствует депрессивный аффект. Однако внимание! Истинное мужество не в том, чтобы набраться мужества начать с начала, заново выстроить то, что было. Мужество продолжать быть мужественным никоим образом не сводится к мужеству сохранять то, что было разрушено. «Перестройка левых сил», «реформа» социалистической партии — для нас это пустые слова! В этом деле нельзя быть действительно мужественным, ибо в любом повторении вы лишаете себя мужества, обескураживаетесь.

В этом пункте необходимо внимательнее рассмотреть диалектику мужества. И для начала напомнить, что для того, чтобы в кого-то вселилось мужество, требуется толика героизма. Прежде всего, надлежит обратиться к какому-то пункту. Следует героически принять распад индивида в стоянии на этом пункте. Есть тут момент героизма. Героизма не обязательно величественного, воинственного (хотя временами требуется и такой). Но требуется, как минимум, повернуться лицом к какому-то исключительному пункту, следует принять этот поворот, в ходе которого мы избегаем гнетущих интересов нашей индивидуальной животной жизни. Это поворот, в котором индивид де-индивидуализируется, Платон называл «обращением». Диалектическое обращение, как он его понимает, отвращает нас от реальности, чтобы поставить лицом к лицу с тем реальным, каковое Платон именует «идеей». Такого рода обращение, будучи всецело рациональным, является героическим в том смысле, что оно производит разрыв во временной ткани реальности. Именно в этом смысле для перестройки, переделки, повторения чего бы то ни было не требуется добродетели мужества. Нужно иметь смелость начать с начала и пытаться вернуться то, что когда-то было, но это не мужество.

Сразу после избрания «человека-с-крысами» меня поразил громадный заголовок еженедельника «Марианна»: «Не бойтесь!». Меня это очень заинтересовало. По-своему заголовок был вполне правомерен, он говорил о страхе как родовом элементе сложившейся ситуации и призывал, по всей видимости, к мужеству. Но содержание, которым республиканский еженедельник наполнял понятие мужества, сводилось, как обычно, к необходимости строительства подлинно левых сил, этой притче во языцех. Итак, заводит свою обескураживающую песню «Марианна», нужно, с одной стороны, поставить крест на всякого рода вольнодумстве (имеются в виду, понятное дело, идеи Мая 68-го, пунктик, в котором республиканцев «Марианны» прямо не отличишь от властей предержащих и иже с ними крыс), а с другой — не сдаваться, стоять, расчищать вокруг себя почву, перестраиваться! Но это никакое не мужество — заклиниться на чем-то, вечно, будто проклятый Сизиф, вкатывать в гору свой камень. Мужество, о котором я здесь говорю, другого рода: его исток в том героическом обращении, когда мы подходим к пункту, которого еще никогда не было, к тому реальному, что сплетается из нитей невозможного. Мужество берет начало в этой точке героического обращения, когда отрезаешь от себя все мнения, не переносишь никакой ностальгии, хотя в сущности своей мужество выливается в дисциплинированное соблюдение тех последствий, что вытекают из стояния на этом пункте. Но когда что-то начинается с какой-то точки, с какого-то пункта, не следует это начинание соизмерять с глобальной ситуацией. Когда вы формируете свою собственную длительность, начало которой в какой-то точке, ваше местоположение не соприкасается напрямую с глобальной ситуацией.

Нанесенный нам удар — избрание Саркози — глобального свойства, он затрагивает состояние государства, то есть то, что я называю состоянием ситуации. Он глобален настолько, что долгое время может остаться неощутимым. Мы еще не понимаем его самых значимых моментов, не можем точно локализовать участки поражения, не знаем, что будет дальше. Просто есть такое чувство, будто тебя ударили, а ты бессилен. На уровне глобального восприятия ситуации пока нет средств излечиться от этого бессилия. Ибо глобальный рецепт слишком хорошо известен — это старая песенка о «восстановлении левых сил». Она зовет к ушедшим в прошлое нравам, призывает латать старые дыры, перелицовывать парламентские сюртуки, иными словами, к обескураживающему воспроизведению тех самых обстоятельств, которые спровоцировали бессилие.

Здесь перед нами возникает великий закон временной морали: когда удар столь глобален, мужество может быть исключительно локальным. Именно с какой-то определенной точки вы начнете возвращать к жизни некую возможность жить, не теряя душевных сил в депрессивных последствиях полученного удара. Откуда еще одно определение мужества: мужество локализует, ориентирует нас в ситуации глобальной дезориентации.

Итак, субъективную ситуацию нашей страны можно описать следующим образом: дезориентация умов, элемент бессилия, все это нарастает уже с давних времен, по меньшей мере, с эпохи Миттерана, известного путаника, большого спеца по организации всевозможной путаницы. Но с избранием Саркози, когда к всеобщей апатии примкнула партия крыс, всеобщая дезориентация приобрела свой символ и формы разрыва, каковые определяют отныне закон ситуации. При таких обстоятельствах императивом может быть только локальная ориентация — по пунктам, только в этом случае возможно восстановление мужества.

При таких обстоятельствах локальное мужество способно нанести урон глобальной диспозиции, коей Саркози — не более, чем имя, имя государственное. Но что же это за диспозиция?

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

Зло. Интервью c Аленом Бадью

АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ДО И ПОСЛЕ ВЬІБОРОВ

АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - СЛЕДУЕТ ЛИ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ...

Речь М. С. Горбачева - чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений

Декларация «Что делать?» о политике, знании и искусстве

(голосов: 1)

Напечатать