RUS  MDA
WebMoney : Z292695501926
 
«     2020    »
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
 
 
 
2019 (1)
2017 (2)
2017 (2)
2017 (22)
2016 (3)
2016 (1)
 
\'Красное
 
» » Бадью Рђ. "Тайная катастрофа или Конец государственной истины"

: Бадью А. "Тайная катастрофа или Конец государственной истины"
: admin 9-08-2010, 19:10


Бадью А. "Тайная катастрофа или Конец государственной истины"

Опубликовано Sociologos в Пт, 05/06/2009 - 14:01
(Философия)

Р?сточник: S/L'2005. Социология РїРѕРґ РІРѕРїСЂРѕСЃРѕРј. Социальные науки РІ постструктуралистской перспективе. Альманах Р РѕСЃСЃРёР№СЃРєРѕ-французского центра социологии Рё философии Р?нститута социологии Р РѕСЃСЃРёР№СЃРєРѕР№ Академии наук. — Рњ.: Р?нститут экспериментальной социологии, Рњ.: Праксис. 2005. РЎ 269 — 299.*

«Смерть коммунизма»?

Является ли слово «смерть» подходящим названием тому, свидетелями чего РјС‹ являемся? Р? разве РјС‹ всего-навсего свидетели? Р? потом, что это Р·Р° «мы», Рє которому СЏ обращаюсь, Рё смысл которого было Р±С‹ неплохо уточнить? «Мы» больше РЅРµ существует, причем уже давно. «Мы» исчезло Р·Р° горизонтом гораздо раньше «смерти коммунизма». Р?ли, РґСЂСѓРіРёРјРё словами, распад советского государства-партии есть РЅРµ что РёРЅРѕРµ, как объективная кристаллизация (поскольку объективность, представительство — это всегда государство, или определенный РїРѕСЂСЏРґРѕРє, РїРѕСЂСЏРґРѕРє вещей) недейственности РІ течение уже более чем двадцати лет некоего представления Рѕ том, что есть это «мы». «Мы коммунисты», номинальное уточнение Рє «мы революционеры», которое, РІ СЃРІРѕСЋ очередь, придавало политический Рё субъективный вес тому «мы», которое мыслилось как последняя инстанция: «мы» рабочего класса, «мы пролетарии», Рѕ котором, возможно, РЅРµ говорили РІРѕ весь голос, РЅРѕ которое, как историческую аксиому, каждое идеальное сообщество считало СЃРІРѕРёРј истоком. Р?ли, иначе РіРѕРІРѕСЂСЏ, «Мы», верные событиям Октября семнадцатого РіРѕРґР°. РљРѕРіРґР° СЏ РіРѕРІРѕСЂСЋ «мы коммунисты», или РєРѕРіРґР° СЏ думаю Рѕ Ленине (Рѕ его мысли, Р° РЅРµ Рѕ памятниках ему, оказавшихся столь уязвимыми — даже если никто Рё РЅРёРєРѕРіРґР° РЅРµ заставит меня назвать Ленинград Санкт-Петербургом) или Рѕ СЂСѓСЃСЃРєРѕР№ революции, СЏ думаю РЅРµ Рѕ партии, партии, СЃ которой СЏ всегда сражался, считая ее тем, чем РѕРЅР° всегда Рё являлась: местом одновременно агрессивной Рё нерешительной политики, ужасающе бездарной. Еще менее речь идет Рѕ Советском РЎРѕСЋР·Рµ, сером, тоталитарном Рё деспотическом, являющемся обращением Октября РІ СЃРІРѕСЋ противоположность (политика Ленина, экспроприация Рё восстание, превратившиеся РІ политическую слепоту государства). Решения, принимаемые мыслью, СЃ содержащейся РІ ней более или менее секретной номинацией, предшествуют институционализированным формам. Представляемое большинство РЅРёРєРѕРіРґР° РЅРµ воплощается РІ представительстве стопроцентно. Нет, речь идет РЅРµ Рѕ каких-то определенных институтах, инструментах или символах. Речь идет Рѕ том, что могло заставить нас мысленно выпрямиться. Так как именно для мысли РЅРµ существовало РґСЂСѓРіРѕРіРѕ «мы» РєСЂРѕРјРµ как РїРѕРґ вывеской РєРѕРјРјСѓРЅРёР·РјР°. «Коммунизм» означал историю нашей жизни. Р?менно так СЏ понимал РІ юности злую максиму Сартра: «Всякий антикоммунист — собака». Потому что РІСЃСЏРєРёР№ антикоммунист демонстрировал таким образом СЃРІРѕСЋ ненависть Рє этому «мы», СЃРІРѕСЋ решимость существовать исключительно РІ рамках своей собственной личности — которая всегда сводится Рє собственности над какими-РЅРёР±СѓРґСЊ благами.

Сегодня универсальной неписаной истиной является максима: «Всякий коммунист — собака». Но это не имеет значения: это всего лишь историческое клеймо благородного слова. В конце концов, такова уж судьба слов, в особенности, самых благородных из них: быть вывалянными в грязи и крови. Это не имеет значения, потому что то «мы», которому служило это слово уже давно не существует. Таким образом, это слово стало обозначать всего лишь представительство: партию, государство. Неизбежную узурпацию мертвящей властью. Одного того, что одно время было подъемом славы множества. «Смерть коммунизма» означает в итоге, что то, что умерло в представляемом — том «мы», под эмблемой которого со времен Октября или с 1793 года политическая мысль определяет философию коммуны — обречено умереть и в представительстве. То, что больше не черпает свою силу среди большинства, не может долгое время обеспечивать власть Одного. Остается только этому радоваться, ибо структурные возможности узурпации не бесконечны.

Таким образом, если хотите, на уровне государства и порядка (вещей) действительно речь идет о «смерти коммунизма». Но для мысли эта смерть является вторичной. Вне государства, в сердце зарождения эмблемы, слово «коммунизм» уже давно обозначало всего лишь могилу векового «мы».

Что смерть эта вторична, подтверждает тот замечательный факт, что в языковом плане выражение «смерть коммунизма» приближено к словосочетанию «развал советской империи». То, что слово «коммунизм» таким образом ассоциируется со словом «империя», доказывает (такова судьба всего преходящего!) — поскольку субъективно «коммунизм» означал универсальное сообщество, конец разделения на классы, а стало быть нечто прямо противоположное любой империи, — что эта «смерть» на самом деле есть всего лишь событие-смерть того, что уже умерло.

Событие ли? Разве смерть РїСЂРёС…РѕРґРёС‚ или РїСЂРѕРёСЃС…РѕРґРёС‚, принимая форму события? Р? что тогда можно сказать Рѕ второй или вторичной смерти? РЇ считаю смерть фактом, подтверждением подразумеваемой принадлежности Рє бесстрастной пластичности всего живого. Р’СЃРµ умирает, Р° это значит, что РЅРё РѕРґРЅР° смерть РЅРµ является событием. Смерть — есть лишь часть многообразия всего живого Рё его неизбежного распада. Смерть — это возврат многообразия Рє пустоте, РёР· которой РѕРЅРѕ соткано. Смерть подчиняется закону множественной (или математической) сущности бытия как такового, РѕРЅР° безразлична Рє существованию. Homo liber de nulla re minus quam de morte cogitat, РґР°, абсолютно прав был РЎРїРёРЅРѕР·Р°. Р’ смерти, даже если речь идет Рѕ смерти империи, РЅРµ Рѕ чем думать, РєСЂРѕРјРµ как Рѕ неотъемлемой ничтожности бытия.

Любое событие есть бесконечное положение, принимающее радикальную форму единичности Рё дополнения. Каждый РёР· нас РЅРµ без тревоги ощущает, что происходящий распад РЅРµ РїСЂРёРЅРѕСЃРёС‚ СЃ СЃРѕР±РѕР№ ничего РЅРѕРІРѕРіРѕ. Свершилось событие РІ Польше: начиная СЃРѕ стачек РІ Гданьске (Рё даже раньше, РІ момент образования KOR Рё изобретения принципиально РЅРѕРІРѕРіРѕ направления совместного движениярабочих Рё интеллектуалов) Рё заканчивая государственным переворотом Ярузельского. Был намек РЅР° событие РІ Германии, РІРѕ время демонстраций РІ Лейпциге. Р? даже РІ самой Р РѕСЃСЃРёРё была нерешительная попытка шахтеров РІ Воркуте. Потом были Валенса, Папа, Гельмут Коль, Ельцин… Кто рискнет интерпретировать эти имена собственные РІ свете, или вспышке, событийного обновления? Кто может припомнить хотя Р±С‹ РѕРґРЅРѕ РЅРѕРІРѕРµ предложение, хотя Р±С‹ РѕРґРЅСѓ беспрецедентную номинацию, сопровождающие разложение, одновременно неожиданное Рё вялое, безраздельное Рё неясное, деспотической формы государства-партии? Эти РіРѕРґС‹ останутся примером того, что резкое Рё полное изменение ситуации РІРѕРІСЃРµ РЅРµ означает, что РЅР° него снизошла благодать события. РњРЅРµ нравилось, как РјС‹ говорили раньше, чтобы дистанцироваться РїРѕ отношению Рє этим «движениям», которые наполняли энтузиазмом общественное мнение: «не РІСЃРµ то красное, что шумит». РќР° строгом языке философских концептов скажем, что РЅРµ РІСЃРµ то, что меняется, есть событие. Р? что СЃСЋСЂРїСЂРёР·, быстрота, беспорядок РјРѕРіСѓС‚ быть всего лишь симулякром события, без обещания истины, свойственного ему. Симулякр «румынской революции», ныне всеми признанный, является, таким образом, парадигмой. Поскольку, РЅР° самом деле, РІСЃРµ происшедшее сводится Рє следующему: то, что уже субъективно умерло, должно отныне войти РІ состояние смерти Рё стать, наконец, признанным таковым.

Р? потом, каким образом «смерть коммунизма» может носить РёРјСЏ события, ведь любое историческое событие является коммунистическим, если считать, что «коммунистическое» означает вневременную субъективность эмансипации?

Несомненно, частный случай этого «мы коммунисты», появившийся после Октября семнадцатого, уже давно устарел. (РљРѕРіРґР°? Трудный РІРѕРїСЂРѕСЃ, находящийся РІ ведении РЅРµ философа, Р° политика, РёР±Рѕ только РѕРЅ, СЃ точки зрения СЃРІРѕРёС… убеждений, может мыслить прерывистую периодичность политической субъективности[1]. РќР° РјРѕР№ взгляд, РІРѕ РІСЃСЏРєРѕРј случае, как РјРёРЅРёРјСѓРј, после Мая 68-РіРѕ РІ том, что касается Франции.) РќРѕ СЃ философской точки зрения, «коммунизм» РЅРµ ограничивается завершившимся периодом, РІ течение которого партии присвоили себе это определение, РЅРё даже периодом, РєРѕРіРґР° идея политики эмансипации обсуждалась РІ дебатах РїРѕРґ этим именем. Каким Р±С‹ словом, даже появившимся совсем недавно, РЅРµ завладевала философия, РѕРЅР° пытается найти его вневременную созвучность. Философия существует лишь РІ силу того, что РѕРЅР° избавляет концепты РѕС‚ исторического давления, которое признает лишь РёС… относительный смысл. Что означает «коммунизм» РІ своем абсолютном смысле? Что философия может подразумевать РїРѕРґ этим названием (философия, РїСЂРё условии существования определенной политики)? Эгалитарная страсть, Р?дея справедливости, стремление порвать СЃ приспособлением РїРѕ отношению Рє власти имущих, избавление РѕС‚ СЌРіРѕРёР·РјР°, нетерпимость Рє угнетению, призыв Рє отказу РѕС‚ государства. Абсолютный примат представляемого большинства над представительством. Стойкое упрямство РІ Р±РѕСЂСЊР±Рµ, спровоцированной каким-РЅРёР±СѓРґСЊ РЅРµ поддающимся просчету событием; вызванные случаем слова единичности без предиката, бесконечности без определения Рё имманентной иерархии, того, что СЏ называю генерическим[2] Рё что является (РєРѕРіРґР° его процедура — политическая) онтологическим концептом демократии или РєРѕРјРјСѓРЅРёР·РјР°, что есть РѕРґРЅРѕ Рё то же.

Философия отмечает, что эта субъективная форма всегда Рё РёСЃРїРѕРєРѕРЅ веков сопровождает большие народные восстания. РќРµ тогда, РєРѕРіРґР° РѕРЅРё РЅРѕСЃСЏС‚ смутный характер Рё находятся РІ плену посторонних веяний (какими являются те, что можно наблюдать РІ настоящее время: вызванные Рє жизни разного СЂРѕРґР° национализмами, коммерческим ослеплением, мафиози Рё демагогами, поднявшимися РЅР° парламентскую трибуну), РЅРѕ РєРѕРіРґР° РѕРЅРё порывают СЃ существующим РїРѕСЂСЏРґРєРѕРј вещей, который РёС… сковывает. РћС‚ Спартака Рё РґРѕ Мао (РЅРµ Мао-главы государства, который, конечно, тоже существует, РЅРѕ Мао непокорного, доходящего РґРѕ крайностей, противоречивого), РѕС‚ греческих демократических восстаний Рё РґРѕ десятилетия 1966 — 1976, РІ этом смысле речь идет Рѕ РєРѕРјРјСѓРЅРёР·РјРµ. Р? всегда будет идти, даже если это слово, покрытое РіСЂСЏР·СЊСЋ, уступит СЃРІРѕРµ место РґСЂСѓРіРѕРјСѓ, обозначающему тот же концепт: философский, Р°, стало быть, вечный, концепт бунтующей субъективности. РЇ называл это РІ 1975 РіРѕРґСѓ «коммунистическими инвариантами»[3]. Р? СЏ предпочитаю это выражение выражению «смерть коммунизма». Р? РІ момент, РєРѕРіРґР° это жуткое, воистину катастрофическое, образование (подумать только, коммунистическое государство!) разваливается, нужно отдавать себе отчет РІ следующем: любое событие-основатель истины СЃ политической точки зрения ставит вовлеченного РІ него субъекта перед лицом вечности равенства. Слово «коммунизм», которым можно назвать эту вечность, РЅРµ может быть адекватным для обозначения смерти.

Пока не настала эра запрета вечности, запрета, который несет в себе любая апология коммерциализации, я запеваю здесь песнь, автором которой я являюсь[4], песнь в духе Сент-Джон Пэса, или, как сказали бы в восемнадцатом веке, в духе классиков. Написанная восемнадцать лет назад, она соответствовала настроениям основной движущей силы общества, революционеров после Мая 68-го и, в особенности, «маоистов». Будучи опубликованной двенадцать лет назад, она уже начала казаться подозрительной. Спетая на сцене семь лет назад, она стала казаться загадочной, странновато настойчивой. Что уж говорить про сегодняшний день! Даже я сам слегка ее подретушировал. (Не потому, конечно, что мне стыдно за ее смысл,просто Сент-Джон Пэс нравится мне меньше, чем раньше. Эстетическому нигилизму вопреки, я считаю, что убеждения и добровольные обязательства долговечнее вкусов. Должны быть таковыми.) Вариациям в духе времени, эта песнь противопоставляет свой собственный ритм, который затрагивает, как мы увидим, века и тысячелетия. Поэтому (и это причина, по которой я, даже не имея сторонников — что на самом деле не так — пропел бы ее здесь) она также является песней-обещанием, придавая имя тому, что должно прийти.

Кто это говорит об одиночестве?

Побежденные! Легендарные побежденные!

Я взываю здесь к вашему неподчинению.

Вы, угнетенные былых времен, рабы солнца-жертвы, замученные ради тьмы могил. Люди великого труда, проданные вместе с землей, такого же цвета, как и ваши лица. Дети, изгнанные за пределы зеленых лугов для работы на текстильных фабриках и угольных шахтах.

Р?Р±Рѕ достаточно остановиться Рё подумать: никто РЅРµ подчиняется, РЅРёРєРѕРіРґР°.

Спартак, Жак, предводитель крестьянских восстаний, Томас Мюнцер.

Вы, оборванцы равнины, тайпины великого лёсса, хартисты и разрушители машин, заговорщики из лабиринта рабочих окраин, бабувисты, сторонники равенства, санкюлоты, коммунары, спартаковцы. Члены рабочих кружков и тайных партий, сектанты времен Террора, люди пики и вил, баррикад и разрушенных замков.

Р? множество РґСЂСѓРіРёС…. Р?Р±Рѕ какой смысл перечислять РёС… былые имена? Важно разглядеть РІ РёС… действии скрытую освободительную мысль.

Р’С‹, матросы, бросающие СЃРІРѕРёС… офицеров РЅР° съедение хищным рыбам, утописты элегических поселений, стреляющие РЅР° лесной поляне, шахтеры кечуа РІ Андах, любители динамита. Р? возникающие РѕРґРЅР° Р·Р° РѕРґРЅРѕР№ РІ колониальном удушье волны африканских бунтовщиков, рассчитывающих только РЅР° защиту Господа Рё щитов РёР· шкур пантеры. Р? как забыть Рѕ том, кто РІ лесах Европы, РІ одиночку, РІР·СЏРІ охотничье ружье, РїРѕРґРѕР±РЅРѕ кабану, начал СЃРІРѕРµ сопротивление агрессору?

Р?Р±Рѕ ничто РЅРµ потеряно РёР· того, что разрывает РєСЂСѓРі. Никто РЅРµ забывает, РЅРёРєРѕРіРґР°.

Робеспьер, Сен-Жюст, Бланки, Варлен.

Вы, развернувшиеся на улицах огромные шествия самого разного рода. Студенты подозрительного вида; женщины, пришедшие защищать свои права; члены нелегальных профсоюзов; старики, поднявшиеся, вспомнив время всеобщих стачек; неудачники-террористы; рабочие на велосипедах.

Р? РІС‹, немногочисленные РІРѕ времена реакции: хранители идеи справедливости РІ полуподвалах, укрывающих ротационные типографии. Размышляющие над тем, что отжило СЃРІРѕРµ Рё тем, что должно прийти РЅР° смену. Жертвующие СЃРѕР±РѕР№ души, чистые как Р РѕР·Р°. Р? даже РІС‹, погруженные РІРѕ мрак невежества, чьего разума только Рё хватает, чтобы, вооружившись бамбуковыми палками, проткнуть РёРјРё жирное Р±СЂСЋС…Рѕ полицейского.

Поскольку из не имеющей измерения свободы слово делает неисчислимое.

Маркс, Энгельс.

Вы, трибуны и бойцы крестьянских лиг, пророки-камизары, женщины-члены клубов, ассамблей и федераций, рабочие и студенты из местных комитетов, групп действия, тройного союза, большого альянса. Рабочие и солдатские советы, народные суды, сельские комитеты по разделу земли. Затопление ирригационой плотины, создание народной милиции. Революционные группы по контролю за ценами и складами, наказанию нарушителей своего долга.

Р?Р±Рѕ размышление над тем что растет Рё собирает РІРѕРєСЂСѓРі себя РЅРµ прекращается РЅРё РЅР° минуту. Ничто РЅРµ рассеивается навсегда.

Ленин, Троцкий, Роза Люксембург, Чу Ен Лай, Мао Дзе Дун.

Все вы. Вы судите о том, чего не хватает и о том, что следует уничтожить:

Кто РіРѕРІРѕСЂРёС‚ Рѕ провале? РўРѕ что было осмыслено Рё сделано остается осмысленным Рё сделанным. Р’ своем истоке, РІ СЃРІРѕРµ время, РІ СЃРІРѕР№ черед. Пусть бухгалтера РїРѕРґРІРѕРґСЏС‚ итоги. Р?Р±Рѕ наше царствование было призвано придумать нечто РЅРѕРІРѕРµ, Р° РЅРµ обеспечить оценку того или РёРЅРѕРіРѕ отрезка истории.

Кто сможет исчерпать бесконечное множество ситуаций? Кто сможет заглушить событие, с которого начнется новая игра?

Доверьтесь своему долгу. Отвратитесь от власть имущих. Пусть вынесенный вердикт оставит вас равнодушным и пусть ничто и никогда не заставит вас смириться.

Доверьтесь необходимости.

Пусть проходят мимо довольные всем. Пусть множатся боязливые. Это наша ничем не тронутая неповторимость пробила в мире ту дыру, куда устанавливают из века в век?

Маяк коммунизма

Стремительный луч семафора, освещающий века своим изредка появляющимся вращающимся светом. Неужели это все погаснет, потому что бездарная тирания решилась, наконец, объявить, что она умерла? Я так не считаю.

Заметим следующее: это РЅРµ поднявшиеся озаренные светом народные массы положили конец государству-партии, конец советской империи. Окончательная смерть этого толстокожего произошла РІ результате внутреннего распада, заранее обусловленного Рё бесперспективного. Р’СЃРµ дело оставалось государственным СЃ начала Рё РґРѕ конца. Никакое политическое нововведение — или изобретение политики[5] — РЅРµ было отмечено РІ этой ситуации. РўРѕ, что тысячи людей собрались РЅР° заводах Рё вышли РЅР° улицы, то, что РѕРЅРё были довольны происходящим, еще ничего РЅРµ значит! Р?Р±Рѕ РѕРЅРё — СѓРІС‹! — РЅРµ показали, что СЃРїРѕСЃРѕР±РЅС‹ думать Рё хотят пройти испытание чем-то беспрецедентно новым. Р? может ли быть иначе, если то, Рѕ чем нам твердят СЃРѕ всех сторон — правда: РІСЃРµ, Рѕ чем СЏРєРѕР±С‹ мечтают жители Р РѕСЃСЃРёРё, Венгрии, Болгарии — это то, что уже давно существует РІ наших печальных странах, именуемых, непонятно почему, «западными»? Такое желание может только усилить преимущественно государственное Рё конституционное видение процессов. Выборы Рё частная собственность, политики Рё дельцы: неужели этим Рё ограничивается РІСЃРµ содержание РёС… устремлений? Р’ таком случае, почему Р±С‹ РЅРµ доверить воплощение РІ жизнь этой программы РЅРµ инновации мысли, Р° специалистам-аппаратчикам, Рё даже экспертам Международного Валютного Фонда? Р’ качестве РґСѓС…РѕРІРЅРѕР№ надбавки будет выступать Папа СЂРёРјСЃРєРёР№, всегда РЅР° боевом посту. Рђ завершит картину этакий нюанс экстремизма, без которого симулякр события покажется чересчур мирным. Для чего можно будет подняться аж РґРѕ РІРѕР№РЅС‹ 1914 РіРѕРґР° чтобы найти РёР·-Р·Р° чего стравить между СЃРѕР±РѕР№ животные национализмы.

Никакого события не было отмечено в силу того, что речь здесь шла не об истории политики, а об истории государств. Это различие капитально. Можно с легкостью возразить, что история коммунизма связала «советскую» государственную парадигму с субъективностью политической борьбы и что развал первой приводит к оставлению за ненадобностью второй. Я придерживаюсь противоположной посылки: субъективность политической борьбы, с философской точки зрения унаследованная в форме «мы», устарела или перестала быть активной гораздо раньше, чем государство-партия вступило в фазу распада.

Какова точная роль, которую «советский рай» сыграл РїСЂРё субъективном, Р° значит, политическом, установлении так называемого коммунистического милитантизма? Общепризнанной считается идея, что эта роль была решающей Рё что «разоблачения» — например, Солженицына — сталинской государственной низости нанесли СЂРѕРєРѕРІРѕР№ удар РїРѕ «утопии». РќРѕ эта интерпретация РЅРµ выдерживает критики, как Рё РІСЃРµ те, что пытаются объяснить субъективность (РІ данном случае, политическую) РІ категориях лжи, заблуждения или иллюзии. Реальная политическая форма РЅРµ подчиняется пустоте ложного представления Рё РЅРµ имеет какой-РЅРёР±СѓРґСЊ определенной парадигмы (государства или РЅРѕСЂРјС‹) РІ центре того, что ее определяет. Октябрь 1917-РіРѕ как событие, конечно, подразумевает наличие практически преданных ему сторонников, РЅРѕ мысль, объединяющая РёС…, зависит РѕС‚ события как такового, Р° РЅРµ РѕС‚ его государственной проекции. Р? будущее этой преданности зависит РЅРµ РѕС‚ пропаганды (что подразумевало Р±С‹ представление Рѕ рабской сущности сознания людей), РЅРѕ РѕС‚ ситуации. Р?сточником высокой моральной репутации, которую коммунисты имеют РІРѕ Франции, (СЃРїРѕСЂРЅРѕР№, РЅРѕ совсем СЃ РґСЂСѓРіРѕР№ точки зрения), являются, главным образом, итоги РІРѕР№РЅС‹ 1914-РіРѕ, затем Народный Фронт, затем антифашизм Рё Сопротивление, Рё совсем РІ незначительной степени анархистская Рё кровавая история советского государства. Р?Р±Рѕ любое систематическое пересечение СЃ историей этого государства имело СЃРІРѕРёРј результатом РЅРµ увеличение мощи, Р° болезненную слабость Рё тяжелые РєСЂРёР·РёСЃС‹. Точно так же Мао, для создания собственного ресурса исторической значимости, РіРѕРІРѕСЂРёР» РЅРµ Рѕ СЂСѓСЃСЃРєРѕР№ СЌРєРѕРЅРѕРјРёРєРµ, РЅРѕ Рѕ китайских крестьянах Рё Р±РѕСЂСЊР±Рµ против СЏРїРѕРЅСЃРєРёС… захватчиков. РЎ субъективной точки зрения, конкретная история коммунистов (РЅР° этот раз, СЏ РёС… рассматриваю СЃ позиции РёС… общей идентичности: партии, РіСЂСѓРїРїС‹, активисты, официальные Рё диссиденты) РЅРµ имеет СЃРІРѕРёРј основанием «райское» государство, которое является лишь ее случайной объективацией. Поэтому самые предприимчивые РёР· РЅРёС…, те, что согласовали деятельность партии СЃ историей страны, РІ которой РѕРЅР° развивалась (Мао, Тито, Енвер РҐРѕРєСЃР°), — РІСЃРµ РѕРЅРё РІ итоге порвали СЃ материнским советским государством, увидев, что его объективность РЅРµ служила даже ближайшим РёС… целям.

РќРѕ как объяснить, что этот прерывистый РєРѕРјРјСѓРЅРёР·Рј достиг своей наивысшей силы, РІ том числе Рё РІ том, что касается его идейной притягательности, между 1930 Рё 1960 годами, то есть РІ СЌРїРѕС…Сѓ наибольшего развития сталинских преступлений? Р? что его закат начался РїСЂРё Брежневе, РІ СЌРїРѕС…Сѓ «застоя», РєРѕРіРґР° людей больше РЅРµ убивали Рё РєРѕРіРґР° облик государства, РїРѕ-прежнему слегка отталкивающий, РЅРµ РІС…РѕРґРёР» РЅРё РІ какое сравнение, скажем, СЃ обликом Соединенных Штатов СЌРїРѕС…Рё РІРѕР№РЅС‹ РІРѕ Вьетнаме, Рё тем более Бразилии СЃ ее «гориллами» (Бразилии, РіРґРµ, насколько известно, царила замечательная «рыночная экономика»)? Что это, ослепление веры? РќРѕ почему эта вера сохраняется, РєРѕРіРґР° РІСЃРµ ужасно, Рё слабеет, РєРѕРіРґР° РІСЃРµ менее ужасно? Р?ли же — неведение, это СѓРґРѕР±РЅРѕРµ совпадение?

Есть более простая и, вместе с тем, более смелая гипотеза: дело в том, что политическая, а значит, субъективная, история коммунистических движений не тождественна их государственной истории. Преступная объективность сталинского государства — это одно, субъективный милитантизм коммунистов — это нечто другое, имеющее свои собственные референции, пути и необъективные назначения. Преступная объективность стала основным аргументом — а он всегда существовал для реакционеров, возьмите к примеру «Tintin au pays des Soviets»[6], текст 1929 года — только тогда, когда политическая субъективность, «мы» данного периода, ушла в прошлое.

Не разоблачение преступлений Солженицыным или кем-нибудь другим подорвало политическую гипотезу коммунизма («коммунизм» в данном случае понимается как вековой отрезок субъективного «мы»). Это смерть — повторюсь, давняя, — гипотезы сделала «разоблачения» действенными. Поскольку политическая субъективность стала неспособной поддерживать самостоятельно, на уровне идей и на уровне действий, уникальность своего проекта (и, стало быть, философскую связь с вечностью эмансипации, с инвариантами), не осталось другого авторитета, кроме государства, и ясно, что преступный характер того или иного государства может стать неоспоримым аргументом.

Р?Р· того, что сталинское государство было преступным, РЅРµ следует, что ленинские заветы, выкристаллизовавшиеся РІ Октябре 17-РіРѕ, вычеркнули РєРѕРјРјСѓРЅРёР·Рј РёР· вечности РІРѕ времени (РґР° Рё потом, какая СЃРІСЏР·СЊ между этими заветами, этим событием Рё сталинским государством, РєСЂРѕРјРµ простого эмпирического следования РІРѕ времени?). РќРѕ поскольку РІ силу внутренних, чисто политических, причин РЅРµ осталось возможных сторонников такой идеи, сталинское государство, ретроактивно ставшее абсурдным ее воплощением, стало действовать как неоспоримый исторический аргумент против самой этой идеи.

Поэтому крах государства-партии является имманентным процессом истории государств. Оно не устояло перед объективным одиночеством, перед субъективным уходом его сторонников. Оно рухнуло из-за политического абсентеизма и, в особенности, из-за отсутствия какой-либо политики, достойной называться «коммунистической». Анархическое, беспорядочное, достойное сожаления — но необходимое и легитимное, поскольку мертвое должно умереть — зрелище этого краха является доказательством не «смерти коммунизма», но опасных последствий его отсутствия.

«Триумф демократии?»

Как РіРѕРІРѕСЂСЏС‚ литераторы, РЅР° руинах РєРѕРјРјСѓРЅРёР·РјР° наступил триумф демократии. Р?ли наступит. Самые большие «триумфаторы» РіРѕРІРѕСЂСЏС‚ даже Рѕ триумфе «модели цивилизации». Нашей. РќРё больше РЅРµ меньше. РўРѕС‚, кто РіРѕРІРѕСЂРёС‚ Рѕ «цивилизации», особенно языком триумфа, РіРѕРІРѕСЂРёС‚ также Рѕ праве цивилизаторов применить пушки против тех, кто РІРѕ время РЅРµ сообразил, СЃ какой стороны звучат фанфары победы. Права человека больше РЅРµ находятся РІ ведении уставших интеллигентов СЃ РёС… призывами. Наступило время права СЃ большими кулаками, права РЅР° вмешательство. Триумфального шествия демократических РІРѕР№СЃРє. Р?, если нужно, РІРѕР№РЅС‹, этого необходимого следствия празднующих триумф цивилизаций. Р?ракцы, тысячи которых погибли РїСЂРё полном молчании: РёС… даже никто РЅРµ считал, Р° РјС‹ знаем, насколько цивилизация, Рѕ которой идет речь, любит считать, — стали всего лишь анонимными жертвами триумфальных операций. Что поделать? Р’ конце концов, эти подозрительные мусульмане — всего лишь строптивые варвары. Потому что, заметьте себе, есть религия Рё религия. Христианство Рё Папа СЂРёРјСЃРєРёР№ являются частью цивилизации, раввины — достойны уважения, РЅРѕ РІСЃСЏРєРёРј там муллам Рё аятоллам лучше было Р±С‹ обратиться РІ РґСЂСѓРіСѓСЋ веру.

Р?, РІ первую очередь, РІ веру рыночной СЌРєРѕРЅРѕРјРёРєРё. Это самый большой парадокс нашего времени: «смерть коммунизма», сдача РІ архив РІСЃСЏРєРѕР№ марксисткой политики, провозглашается именем единственного РІРёРґРёРјРѕРіРѕ триумфа — триумфа «вульгарного» марксизма, того позитивистского марксизма, который утверждал абсолютный примат СЌРєРѕРЅРѕРјРёРєРё. Ведь правда же то, что именно юный Маркс РІ своем «Манифесте», который сегодня называют убийственной тарабарщиной, представлял правительства как ставленников капитала? Сдается РјРЅРµ, что больше РЅРё Сѓ РєРѕРіРѕ РЅРµ осталось сомнений РІ истинности этого утверждения.

Мы переживаем момент истины. Признания, что сущность любой демократии — это существование огромных состояний подозрительного происхождения, что лозунг «Обогащайтесь!» является альфой и омегой эпохи, что грубая материальность прибылей — это абсолютное условие любого приемлемого общественного устройства. Короче, положение, согласно которому собственность — это сущность «цивилизации», больше не подвергается сомнению, не смотря на двухвековые авантюристические и клеветнические утверждения революционеров, которые хотели покончить с такой «цивилизацией». «Марксизм» без политики и пролетариата, экономизм, который ставит частные блага в центр социальной детерминации, вздохнувшие с чистой совестью биржевики, коррупционеры, спекулянты, финансисты, правительства, озабоченные исключительно поддержкой обогащения богатых: вот такое видение мира нам предлагается под триумфальными стягами цивилизации.

Я вспоминаю слова Робеспьера 9-го Термидора: «Республика в опасности! Негодяи празднуют победу!» С тех пор они не прекращали одерживать победу за победой, но никогда в такой степени, как сегодня, с наглостью, которую усиливает поражение, а затем и исчезновение (как они думают) один за одним всех их противников.

Я наблюдаю единственное проявление смущения, смущения, подобного тунике девственности накинутой поверх шкуры зверя: это тот факт, что безграничная жажда обогащения получила название «рыночной экономики». Что можно сегодня увидеть в странах Восточной Европы, где осуществляется «переход» к этой самой рыночной экономике? То, что нервным узлом этого перехода является отчаянный поиск собственников, получивший название приватизации. Я думаю, что никогда еще до сих пор не наблюдалось подобное зрелище: страны, безудержно стремящиеся продать тому, кто больше предложит, весь свой производственный потенциал. Суетливая толчея мошенников, бывших руководителей и «коммунистических» аппаратчиков, иностранных капиталистов, мелких лавочников, набежавших отовсюду, стремится на все наложить свою лапу и все себе подчинить. Проведя перед этим широкую пропагандистскую кампанию, упирающую на устаревшее и нищенское состояние этой практически уже несуществующей приватизируемой собственности, без сомнения, с целью разоблачить мрачное и неэффективное бюрократическое управление, но в большей степени, чтобы оправдать тот факт, что все эти заводы, предприятия и магазины были проданы по самым низким ценам.

Сейчас не говорят с той откровенностью, с какой это делали термидорианцы, что республика — это дело имущих. Но доказывают и провозглашают, что условием sine qua nonсуществования демократии является наличие большого количества собственников — и не важно, кто они такие и откуда они взялись. Вот, что я называю признанием. Органическая связь между частной собственностью на средства производства, а стало быть, структурным и радикальным неравенством, и « демократией». Связь, которая теперь не является сюжетом просоциалистических дискуссий, но вызывает всеобщее согласие. Да, марксизм празднует триумф: факторы, исподволь определяющие парламентаризм, его неизбежная связь с капитализмом и прибылями, действительно являются тем, что говорил про них марксизм.

Французские социалисты-идеалисты, например Жорес, в своей программе хотели «дополнить» политическую демократию, по их мнению основанную на революционном республиканстве, демократией экономической. Сегодня можно им ответить: ваша «экономическая демократия» есть не что иное, как бюрократия и тоталитаризм. Политическая демократия никогда не будет дополнена, ее невозможно дополнить. Она накрепко завязана с господством собственников.

Да, негодяи празднуют победу. Ах! Да я прекрасно знаю, что они празднуют триумф в данный момент только потому, что другие мерзавцы терпят поражение. Террористические бюрократии Востока мне всегда внушали отвращение. Это не я, это не мы подписывали соглашения с КПФ, разрабатывая с ними «общую программу», ездили с визитами в СССР, восхваляли Чаушеску и ожидали чудес со стороны обновленцев, реформаторов, диссидентов и ренегатов. Свыше двадцати лет мы сражаемся со сталинской моделью политики[7], и не только в абстракции так называемого «тоталитаризма», но в самом сердце ее власти, на заводах и первичных профсоюзных организациях.

В этом как раз и заключается темный и мучительный характер настоящего времени. То, что рушится система партии-государства, то, что сталинская модель политики изжила себя и умирает, это прекрасно. Но вместе с тем, это неизбежные феномены, над которыми мы работали под влиянием событийного импульса Мая 68-го и его последствий с истинным упорством сторонников политической инновации, инновации идей. Но вместо того, чтобы открыть путь какой-либо событийности, которая привела бы к появлению новой модели политики, к какой-нибудь другой особенной форме эмансипации (то, что здесь мы воплощаем под именем «политики без партии»), это разрушение происходит под лозунгами «демократии» ликующих собственников. То, что верховным политическим советником ситуации является Буш, то, что провозглашаемыми стремлениями являются неравенство и собственность, то, что правила диктует МВФ, то, что «мыслью» считается тщетное пережевывание самых приземленных и самых общепринятых мнений, все это — если дела обстоят действительно таким образом — воистину печально.

(Р? тем РЅРµ менее, РЅРµ факт, что дела обстоят именно так. Любое разрушение государства вызывает Рє жизни нечто, РЅРµ поддающееся расчету. Отсюда — наблюдаемый страх РїРѕ отношению Рє контролирующим «рынок», страх отчетливый Рё являющийся обратной стороной РёС… пропагандистского триумфа. РќРµ исключено, что РЅР° изломе того или РёРЅРѕРіРѕ плохо подогнанного временного отрезка РјС‹ РІРґСЂСѓРі окажемся захвачены тем, РЅР° что та или иная нация, СЂСѓСЃСЃРєРёРµ или китайцы, СЃРЅРѕРІР° окажется СЃРїРѕСЃРѕР±РЅР°.)

Как бы там ни было, философ рассматривает историю с точки зрения ее несуществования, что означает: в истории нет Смысла, и каждый временной отрезок должен быть соотнесен с тем, что он содержит в себе особенного и относительного. Наблюдаемая сегодня путаная смесь благого конца узурпации (разрушения государственных «коммунизмов») и чего-то вроде контр-революционного реванша, отличающегося наглостью, которую скоро станет невозможно терпеть, чреватого самой черной реакцией, — все это отличительные признаки нашего времени, но одновременно, с точки зрения философской субъективности, фигура часто встречающаяся в истории. Таким образом, можно предположить, что эта неясная ситуация, в которой мы видим, как Зло пляшет на руинах Зла, подготавливает новые исторические формы той нашей сущности, доказательство существования которой пока так слабо различимо в наших поступках и мыслях.

Возьмите, например, разрушение наполеоновской Р?мперии РІ 1815 РіРѕРґСѓ. РќРµ правда ли, было только справедливо, что народы Рё государства коалиционной Европы разрушили это милитаристское Рё извращенное образование, предавшее РјРёСЂ РѕРіРЅСЋ Рё мечу для того, чтобы члены семьи корсиканского деспота получили РІ СЃРІРѕРё СЂСѓРєРё РїРѕ игрушечному королевству? РќРѕ РІ то же время, это было возвращение Бурбонов, белый террор, Священный СЃРѕСЋР·, тупое отрицание революции. Рђ СЃ Робеспьером Рё Сен-Жюстом — этими самыми мощными Рё инновационными явлениями политической мысли — толпа негодяев, понаехавших РёР·-Р·Р° границы, обошлась как СЃ преступными психами. РњС‹ СѓРІРёРґРёРј, РјС‹ уже РІРёРґРёРј, как сталинская бюрократическая империя, разрушение которой — справедливость РїРѕ отношению Рє народу, своей смертью послужит делу реакционеров: наконец-то РѕРЅРё СЃРјРѕРіСѓС‚ объявить РІРѕ всеуслышание, что Ленин, Рё Мао, Рё, опять же Робеспьер Рё Сен-Р–СЋСЃС‚ (поскольку политические инновации являются одновременно единичными, свойственными только определенной исторической ситуации Рё солидарными, имеющими нечто общее), были преступными психами.

РќРѕ всегда останутся те, кто РЅРё секунды РЅРµ поверит подобным выступлениям. Чтобы РЅРµ сдаваться. Чтобы продолжить работу над распутыванием исторического клубка, отделяя истинную политику РѕС‚ ее структурных Рё государственных воплощений. Р? чтобы СЃРЅРѕРІР° начать РёРіСЂСѓ.

Для этого следует, помимо прочего, уделить большее внимание игре слов, к которой прибегают различные политические программы. Возьмем, например, слово «демократия». Не может быть и речи о том, чтобы отдать его на съедение собакам. Неужели демократия — это Буш, Коль, японские феодалы, ныне управляющие корпорациями, подозрительный Миттеран, Тэтчер и Валенса? Рассмотрим все это поподробнее.

Насколько может судить философия, «демократия» — слово спорное. Вызывающее противоречия. Несколько примеров таких противоречий: для греков демократия — это либо место (ассамблея магистратов), либо, главным образом, особая форма принятия военных решений, которые находились тогда в центре проблем, для решения которых собирали народ. Великие якобинцы почти не употребляют это слово, их лозунги — республиканские, субъективность, воодушевляющая их, есть добродетель. В предложениях либералов «демократия» означает прежде всего юридические и правовые свободы (свобода слова, прессы, собраний, предприятий…). В «классической» революционной традиции делается упор на демократические ситуации, общие собрания, демократию масс, а также на переходные организационные формы: клубы, советы, профсоюзные комитеты и т. д. В нынешней пропаганде «демократией» называют в основном определенную форму государственного устройства, парламентское «представительство», основным признаком которого являются выборы, а местом воплощения — система многопартийного государства, которая противопоставляется системе однопартийного государства. Заметим, что такая система не была бы признана демократической, например, Руссо, который считал, что организованное разделение общей воли создает систему группировок, и что назначение «представителей» означает конец всех субъективных требований, а стало быть всякой политики.

Поскольку царит путаница, нужно определиться со словами. То, что называют «демократией» и чей триумф всемирно празднуется, на самом деле должно быть обозначено как парламентаризм. Парламентаризм — это не только объективная институциональная форма (выборы, исполнительная власть, зависящая, впрочем, в очень разных степенях, от законодательной и т. д.). Это также особая политическая субъективность, обязательство, для которого «демократия» — это термин, приносящий одобрение, пропагандистское наименование. Это обязательство обладает двумя характеристиками:

— РѕРЅРѕ определяет политике единственное место для воплощения: государство (единственный «коллективный» политический акт — это назначение государственного персоналР

 
, . .

:

  • Ален Бадью / Тезисы Рѕ современном искусстве
  • Рђ. Бадью. Тайная катастрофа. РЎРЅРѕСЃРєРё
  • Зло. Р?нтервью c Аленом Бадью
  • II. ПРОЛЕТАРР?Р? Р? РљРћРњРњРЈРќР?РЎРўР«
  • Указ Р’Р Р?Рћ Рњ. Гимпу "РћР± объявлении РґРЅСЏ 28 РёСЋРЅСЏ 1940 Рі. днем советской оккупации"


  •  
     
     
     
     
    {videolist}
     
    XML error in File: http://rkrp-rpk.ru/component/option,com_rss_stok/id,9/
    XML error: Opening and ending tag mismatch: hr line 5 and body at line 6

    XML error in File: http://krasnoe.tv/rss
    XML error: StartTag: invalid element name at line 1

     
     
    opyright © 2010 Rezistenta Atola