RUS  MDA
WebMoney : Z292695501926
 
«     2011    »
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
 
 
 
2017 (2)
2017 (2)
2017 (22)
2016 (3)
2016 (1)
2016 (16)
 
\'Красное
 
» 2011 » 3

: АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - СЛЕДУЕТ Р›Р? ОТКАЗАТЬСЯ РћРў РљРћРњРњРЈРќР?РЎРўР?ЧЕС
: admin 1-12-2011, 15:22

АЛЕН БАДЬЮ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4
Что именует имя Саркози?


VI «ПЕТЕНР?Р—РњВ» РљРђРљ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬ ФРАНЦР?Р?

Мы ищем аналитический элемент, имеющий отношение к особой природе дезориентации сознаний, коей Саркози не более, чем имя. Мне бы хотелось в этом пункте более детально рассмотреть уже представленную гипотезу, согласно которой эта самая дезориентация, если подходить к ней в ее глобальном, историческом, умопостигаемом измерениях, обязывает нас вернуться к тому, что следует назвать петенистской трансцен-денталью Франции.

Уточним интеллектуальную РїСЂРёСЂРѕРґСѓ гипотезы. РЇ РЅРµ хочу сказать, что нынешние обстоятельства напоминают нам поражение 1940 Рі., Р° Саркози — маршала Петена. Ничуть. РЇ РіРѕРІРѕСЂСЋ, что бессознательные, историко-национальные истоки субъективности масс, что выводят Саркози РІРѕ власть Рё поддерживают его действия, РІРѕСЃС…РѕРґСЏС‚ Рє петенизму. Р?менно это СЏ Рё называю трансценденталью: нечто такое, что, РЅРµ выходя РЅР° поверхность (РІРѕС‚ почему наша ситуация «не напоминает» Рѕ периоде правления Петена), издали задает конфигурацию, закон Рё РїРѕСЂСЏРґРѕРє коллективной диспозиции. РЇ уже использовал этот концепт (СЃРј. РїСЂРёРј. 8), РѕР±СЉСЏСЃРЅСЏСЏ, что такое предписывающее высказывание: «существует только РѕРґРёРЅ РјРёСЂВ».

В нашем случае, если мы называем эту трансценденталь «петенистской», то это избавляет нас от того, чтобы называть ее (что будет слабо) «антидемократической» или «бонапартистской» (это характеристики левого толка) или (что будет преувеличением) «фашистской» и «профашистской» (характеристики крайне левого толка, гошистские).

Я предлагаю считать, что «петенистской» является трансценденталь огосударствленных и катастрофических форм дезориентации. Мы имеем дело с всеобщей дезориентацией, она представляет собой некий поворот в ситуации, она с важностью, с церемонностью действует во главе государства. С этой точки зрения, которая остается формальной, у нас существует национальная традиция петенизма, уходящая корнями в далекие, еще допетеновские времена. В самом деле, во Франции петенизм начинается Реставрацией 1815 г. Постреволюционное правительство прибывает в заграничных обозах, оно пользуется сильной поддержкой эмигрантов, свергнутых классов, предателей и оппортунистов всех мастей, начинает действовать с молчаливого согласия подуставшего народа. Правительство заявляет, что настал конец кровавой анархии революций и войн, что порядок будет восстановлен, мораль поднята на щит. Эта типично французская матрица постоянно дает о себе знать в нашей истории. В 1940 г. мы снова встречаемся с катастрофической фигурой военного поражения, именно она служит поводом для всеобщей дезориентации, каковая находит выражение, частности, в: 1) правительстве, которое установлено заграницей, но только и вещает о «нации»; 2) олигархах, которые коррумпированы до мозга костей, но претендуют на то, что вытащат страну из великого морального кризиса; 3) авантюристе, престарелом царьке, дряхлом полководце или изворотливом политикане, в любом случае, подручном отечественных толстосумов, который выставляет себя истинным носителем национальной энергии.

Разве сегодня перед нами не мельтешат черты того же самого рода — никчемное воспроизведение исторических состояний глубокой депрессии, в которую Франция сама себя загоняет?

Прежде всего, «петенистская» ситуация отличается тем, что капитуляция и рабская покорность выступают в виде устремления к новому, революции, возрождению. Чрезвычайно показательно, что Саркози провел свою избирательную кампанию, используя мотив разрыва с прошлым. Перелом, глубокие реформы, комариное мельтешение: Саркози провозглашает, что преодолеет моральный кризис Франции, вернет ее к труду. Согласитесь, это просто здорово, что мэр Нейи в своем костюме-тройке нисходит до того, что заявляет людям, это при их-то состоянии: «Я-то верну вас к труду!!!». Будто буржуа XIX в., который журит бонну. Так нет: перелом, обновление. Очевидно, что в виду имеется безоговорочное подчинение князькам глобализованного капитализма. Военные операции в ведении американцев, внутренняя политика в руках крупных финансистов. Удар приходится по слабым, бедным, пришлым. «Перелом» — на самом деле никакой не перелом, а нескончаемое пресмыкательство, выступающее под видом политики национального возрождения. Типично петенистская ситуация: раболепие перед власть имущими сегодняшнего дня (нацисты-победители и их сообщники из стана крайне правых) именуется Вождем не иначе, как «национальная революция»! В довершение капитулянтства и добровольной угодливости все как один твердят о моральном подъеме и грядущем обновлении. Надо вставать с петухами, тогда дезориентация будет беспросветной. Такой расклад присущ, как мне думается, только нашей истории, чего-то похожего не наблюдается среди других народов, по крайней мере, среди тех, что претендуют на ведущую роль на мировой сцене, как это и было с Францией в 40-е годы. Вряд ли такого рода своеобразие может стать мотивом национальной гордости...

Вторым критерием петенизма является мотив «кризиса», «морального кризиса», оправдывающего все принимаемые во имя обновления страны меры. Констатируется национальный упадок, угрожающий нации декаданс, которым следует любой ценой воспротивиться. Это упадничество (сегодня любят говорить — «этот закат») списывается на кризис морали: неразличение добра и зла, обесценивание ценностей труда, семьи, родины. Коль скоро кризис затрагивает мораль, подъем никоим образом не подразумевает использование энергии политической мобилизации масс, от которой, наоборот, должно защищаться самым эффективным образом, прибегнув к драконовским полицейским мерам. Как всегда происходит в подобных ситуациях, мораль подменяет политику, выступает против политики, в особенности жестко — против политики, проводимой людьми из народа. Вот и звучат призывы к моральному оздоровлению, труду, семейному предпринимательству — всецело петенистская терминология, направленная на то, чтобы можно было сказать: «Вот государство, оно за все ответе, ведь наш народ переживает моральный кризис». В потемках повсеместного кризиса должно чествовать отдельных индивидов, которые, откликаясь на призывы государства и его главы, делают невероятные усилия, направленные против «заката». Например, с радостью переходят на шестидесятичасовую рабочую неделю. За что получат по шоколадной медальке. «Каждому по заслугам», как любит говорить «человек-с-крысами».

В том, что касается этой типично петенистской диалектики морали и политики, следует прямо сказать, что уже давным-давно, в конце 70-х годов прошлого столетия, на нее усердно поработала уже упоминавшаяся клика «новых философов»: это они «морализировали» историческое суждение, это они подменили основополагающее противоречие между политикой равноправного освобождения и политикой неравноправного консерватизма чисто моральной оппозицией государств деспотичных, жестоких, авторитарных и государств правовых, забыв, правда, объяснить нам, где лежит исток умопомрачительных кровавых побоищ, свершенных по всей планете этими самыми «правовыми государствами» за последние сто пятьдесят лет. Цель этого морализаторства исключительно политическая. Нас хотят уверить в том, что за нынешнее положение вещей ответ несут не главные служители мирового капитала и их прихлебатели из числа политиканов и журналистов, а простые люди, «мораль» обычных граждан. Саркози объясняет нам, что моральный кризис, в котором погрязла страна, который не обещает нам ничего, кроме «заката», является — не трудно догадаться — результатом Мая 68-го. А Май 68-го — дело рук студентов, рабочих, интеллектуалов. Май 68-го просто изводит Саркози и его крыс, ведь они полагают, будем считать небезосновательно, что люди продолжают в той или иной мере в него верить или хотя бы вспоминать. Вот почему агентами тяжелого морального кризиса, поразившего страну, являются, со слов «человека-с-крысами», молодежь из пригородов и рабочие иностранного происхождения. Закат Франции, страна вот-вот сгинет в бездне — всему виной эти отбросы, паршивцы. На наше счастье у нас есть Николя Саркози, есть государство, они всегда на страже. Они возьмут на себя бремя операций по обновлению страны, по окончательному разрыву с прошлым. «Моральный кризис» — это предлог для чрезвычайных полномочий государства, оно возместит безответственность подданных, особенно самых обездоленных, самых слабых. Но как может государство со своими государственными мерами исправить человеческую мораль? Это мало кто понимает. Зато все точно знают, что нужно принять самые энергичные меры, во всяком случае, будьте готовы. Вся эта морализаторская дребедень сводится к старой песенке: полиция, правосудие, контроль, высылки, убогие законы и укрепление пенитенциарной системы. А под шумок — богатые продолжают богатеть, что и требовалось доказать.
Третий критерий петенизма: парадигматическая функция заграничных примеров. Нужно усваивать зарубежный опыт: иностранцы РІСЃРµ делают лучше нас, РѕРЅРё уже давно РІСЃРµ Сѓ себя обновили, бесстрашно преодолели РІСЃРµ РєСЂРёР·РёСЃС‹. Р’ «хороших» странах уже покончили СЃРѕ всеми деморализующими элементами! Пришла наша очередь. Для маршала Петена «добрыми» иноземцами, усмирившими Сѓ себя РІРёРЅРѕРІРЅРёРєРѕРІ морального РєСЂРёР·РёСЃР° Рё декаданса — евреев, коммунистов, полукровок, интеллектуалов-прогрессистов Рё С‚. Рї., — были фашисты. Гитлеровская Германия, Р?талия Муссолини Рё франкистская Р?спания воспрянули РґСѓС…РѕРј: РјС‹ тоже, следуя этим величественным моделям, должны воспрянуть. Это просто наваждение какое-то — апеллирование Рє подъему иностранцев, который должен стать матрицей нашего собственного подъема. РўСѓС‚ РІ С…РѕРґ идет определенная политическая эстетика, теория модели Рё подражания. Наподобие платоновского демиурга государство должно моделировать общество, уставившись РІРѕ РІСЃРµ глаза РЅР° фашистские модели: только так можно вытащить общество РёР· пучины РєСЂРёР·РёСЃР°. Рљ выгоде государства Рё его неутомимого спасителя, теория модели, эта эстетика модели, Рѕ которой Филипп Лаку-Лабарт[9] написал исключительно важные вещи Рё РІ сравнении СЃ которой нынешние потуги — РЅРµ более, чем СѓР±РѕРіРёРµ РєРѕРїРёРё, служит лишь для прикрытия пассивной реконфигурации, которая РЅРёРєРѕРёРј образом РЅРµ нуждается РІ энергии действующих лиц. Р?менно РІ этом заключается смысл нескончаемых призывов, РІ которых наши новые реакционеры ставят нам РІ пример американские университеты Рё экономический РєСѓСЂСЃ Буша, умопомрачительные реформы Блэра Рё даже самоотречение китайских рабочих, которые СЃРїРѕРєРѕР№РЅРѕ себе трудятся РїРѕ двенадцать часов РІ день Р·Р° чашку СЂРёСЃР°. «Французы, еще РѕРґРЅРѕ усилие Рё РІС‹ будете абсолютно современными, как наши соседи Рё соперники!В» Р?ностранная модель означает следующее: РјС‹ преодолеем «моральный РєСЂРёР·РёСЃВ» РЅРµ иначе, как прибегнув Рє новым Рё мощным рычагам — полиции, репрессиям, жестким ограничениям права РЅР° забастовку, сокращению государственных расходов Рё всем прочим константам друзей РїРѕСЂСЏРґРєР°, всегда готовых выжать РІСЃРµ СЃРѕРєРё РёР· массы простых людей. Р’РѕС‚ тогда-то Рё можно будет отпраздновать возвращение морали — РєРѕРіРґР° богатые станут сверхбогатыми, Р° бедные — беднее некуда.

[9] Лаку-Лабарт ушел РёР· жизни несколько месяцев тому назад. Нам страшно РЅРµ хватает его РІ эти трудные времена. Перечитаем «Подражание новых» (L'Imitation des modernes (Galilée, 1986)), эту восхитительную РєРЅРёРіСѓ, РіРґРµ детально проанализированы идеологическая функция модели Рё ее вопроизводства РІ форме неизбывно профашистского шва, связывающего политику Рё искусство.

Четвертая и крайне важная характеристика петенизма — в пропаганде, согласно которой с нами недавно произошло нечто исключительно пагубное, что лишь усугубляет моральный кризис. Здесь перед нами капитальный пункт. Пете-нистская пропаганда всегда вещает, что причиной морального кризиса и заката стало какое-то гибельное событие, неизменно связанное с народными выступлениями. Для петенистов времен Реставрации это, само собой, Революция, Террор, казнь короля. Для петенистов времен Оккупации таким бедствием был Народный фронт, правительство Леона Блюма и массовые выступления рабочих, захватывавших заводы. Неслыханные беспорядки нагнали страху на имущих страны. Они до сих пор дрожат. Лучше немцы, лучше нацисты, лучше кто угодно — только не Народный фронт. Откуда и все эти речи о том, что Народный фронт есть исток и символ глубокого морального кризиса, которому должно противостоять, — призвав на помощь нацистов-доброхотов, — посредством национальной революции. Для нынешнего президента именно Май 68-го в ответе за кризис ценностей, который требует основательной перестройки — по модели Буша и Блэра — всей нашей несчастной страны, уже вступившей на путь ускоренной дезинтеграции. В петенизме всегда наличествует исторический элемент, объединяющий два события — событие негативное, как правило, народного, рабочего характера, и относящееся к государственной структуре событие позитивное, электоральное и/или военное. Петенизм, и в этом одна из самых сильных его сторон, всегда предлагает упрощенное прочтение истории. Упрощенчество Саркози простирается на довольно большой исторический период, лет сорок, — от Мая 68-го, апогея декаданса, до «человека-с-крысами» собственной персоной, апогея обновления. Здесь источник легитимности нового правительства, поскольку любая легитимность такого рода определяется связкой между государством и историей. Государство представляет себя в виде первостепенного исторического субъекта, поскольку только оно, как должно всем представляться, осознает в должной мере необходимость обновления страны, определяемую в отношении изначального губительного события.

Пятый элемент петенизма имеет расовый характер. РџСЂРё Петене РѕРЅ был выражен как нельзя более СЏСЃРЅРѕ: покончить СЃ евреями, полукровками, неграми... Сегодня РѕРЅ проговаривается РЅРµ столь РїСЂСЏРјРѕ, РЅРѕ имеющий уши РґР° услышит: «Мы РЅРµ низшая раса (имеется РІ РІРёРґСѓ: РІ противоположность РґСЂСѓРіРёРј). Франция РЅРµ нуждается РІ том, чтобы ее учили. Р’СЃРµ, что сделано Францией, всегда было благом. Р?стинный француз РЅРµ усомнится РІ легитимности действий своего государства». Саркози СЏРІРЅРѕ продвинулся РІ этом направлении, приведя французов РІ пример африканцам. РћРЅ дал понять, что РёРј далеко РґРѕ французов Рё что если РѕРЅРё нищенствуют Сѓ себя РІ Африке, то РїРѕ собственной РІРёРЅРµ, Рё потому пусть там Рё остаются. РЈ нас, французских французов, есть СЃРІРѕРё задачи, СЃРІРѕРё ценности, СЃРІРѕСЏ СЃСѓРґСЊР±Р° Рё СЃРІРѕРµ существование: РІСЃРµ усилия французской нации посвящены этому. Да, нам нужны подметальщики улиц, мусорщики Рё землекопы... РћРЅРё Р±СѓРґСѓС‚ проходить отбор: соблаговолите РЅРµ рыпаться, задумайтесь Рѕ своей очевидной неполноценности, РІС‹ же так Рё РЅРµ интегрировались... Как Рё РІРѕ времена Петена, нашлась клика доморощенных интеллектуалов, которые рукоплещут расистским выпадам «человека-СЃ-крысами».

Подытожим пять формальных характеристик, определяющих петенистскую трансценденталь. Во-первых, всеобщая дезориентация, спровоцированная явным извращением реального содержания деятельности государства: говорят о революции, а подразумевается черная реакция; говорят об обновлении, а на деле верх берет капитулянтство; говорят о новых свободах, тогда как кругом царит раболепие. Во-вторых, антиполитическая тема морального кризиса: народ изнемогает от кризиса, у государства полностью развязаны руки, оно живо организует новые формы репрессий. В-третьих, тема гибельного события, которое порождает и символизирует моральный упадок страны: как правило, это эпизод истории, отмеченный рабочими и народными выступлениями (Революция в робеспьеровской фазе, Парижская коммуна, Народный фронт, Май 68-го). В-четвертых, парадигматическая функция заграничного примера, значение иностранной модели обновления, самые видные зарубежные образцы крайней реакции. В-пятых, различные вариации на тему превосходства нашей цивилизации над иноземными народностями (например, африканскими), но также и над внутренними «меньшинствами» (молодые арабы, например).

Р?СЃС…РѕРґСЏ РёР· этих критериев, РјС‹ должны РЅРµ колеблясь признать, что фигура Николя Саркози РІРѕСЃС…РѕРґРёС‚ Рє петенистской трансцендентали.

VII НЕПОДКУПНЫЙ

Что же будет дальше с этим ползучим петенизмом? На повестке дня — укрепление защиты личных состояний и их передачи: отмена права наследования, снижение или даже упразднение налогов на сверхдоходы и недвижимость, импульс для всевозможных спекуляций. После нескольких реверансов и подачек в пользу левых недобитков начнется настоящая война — коварная и жестокая — против народа, в частности, против семьи и самых незащищенных слоев населения. Пусть народ сидит по домам. Пусть знает свое место. У каждого свое место. Каждому по заслугам. Апология заслуг, именно так и никак иначе: каждый имеет то, что заслуживает: сидит в самой дыре, значит, это заслужил. А между тем внутри страны — большие полицейские маневры, а под шумок — всякие темные делишки; за рубежом — тоже подозрительные делишки и военные аферы.

Бесконечные «дела», тайная дипломатия, интриги, а в довершение всего выставление на показ богатства, потенциально безграничного мира, открываемого богатством, — все это составляет одну из самых броских черт режима Саркози: судя по всему, он думает, что все и вся кругом продажны. Наступил момент — и он, похоже, ставит себе это в заслугу — показать всем, что коррупция — не какой-то частный порок, а само сердце нашего мира. Покупайте, продавайтесь: теплые местечки, должности, яхты, роскошные подарки! А что вы имеете против, дорогие мои? Саркози открывает новую страницу в истории связи власти и денег: искоренение самой мысли, что можно быть, как во времена Робеспьера, «Неподкупным». Но о каком, собственно, подкупе, какой такой коррупции идет речь?

Коррупция10 является классической темой антипарламентской пропаганды, РІ частности, это неизменная уловка крайне правых СЃРёР»: РІ Третьей республике — Панамский скандал Рё «дело Ста-РІРёСЃРєРѕРіРѕВ»; РІ Четвертой — валютные спекуляции; РІ Пятой — скандалы Тапи, Нуара, Дюма Рё даже, чего РґРѕР±СЂРѕРіРѕ, самого Ширака. «Все продажны» — таков слоган медиатической инсценировки, выставляющей РЅР° всеобщее обозрение СЃРІСЏР·Рё между деньгами Рё политикой. Разумеется, РІРѕРІСЃРµ РЅРµ РІ этом жанре, РЅРµ РІ этом языковом регистре СЏ РіРѕРІРѕСЂСЋ Рѕ коррупции; РЅРµ так РіРѕРІРѕСЂРёР» Рѕ ней РІ СЃРІРѕРµ время Рё Робеспьер. Впрочем, РѕРЅ уже давно РЅРµ занимает общественное мнение, тем более, электорат. Уже РЅРµ сосчитать РІСЃСЏРєРёС… там РјСЌСЂРѕРІ, государственных советников, прочих видных лиц, которые были обвинены или заподозрены РІ коррупции РІ СѓР·РєРѕРј смысле слова, Р° потом СЃ триумфом переизбирались РЅР° СЃРІРѕРё посты: РІСЃРїРѕРјРЅРёРј хотя Р±С‹ Рѕ каноническом примере четы Балькани. Как хотелось РІ 2002 Рі. противопоставить «добродетельного Жоспена» «коррумпированному» (РїРѕ слухам) Шираку. РќРё хвала, РЅРё возмущение РЅРµ помешали тому, что РІ С…РѕРґРµ первого тура президентских выборов Рё тот, Рё РґСЂСѓРіРѕР№ были немало озадачены. Наверное, следует начать издалека. Р? свысока.

[10] В этом разделе о сущности коррупции в представительных демократиях развиваются положения моей статьи, которая была заказана редакцией еженедельника «Le Nouvel Observateur», отказавшейся затем ее опубликовать.

РќР° РґРІРѕСЂРµ 1793 Рі., Революция РІ опасности. Сен-Р–СЋСЃС‚ спрашивает: «Чего хотят те, кто РЅРµ приемлет РЅРё Террора, РЅРё Добродетели?В». Р’РѕРїСЂРѕСЃ РїСЂРёРІРѕРґРёС‚ РІ замешательство, РЅРѕ ответ дается термидорианцами: РѕРЅРё хотят, чтобы был допустимым некоторый уровень коррупции. Выступая против революционной диктатуры, РѕРЅ хотят «свободы», то есть: права заниматься делами, проворачивать аферы, смешивать аферы Рё государственные дела. Таким образом, РѕРЅРё выступают Рё против «террористических» Рё «свобододушительных» репрессий РІ отношении РІСЃСЏРєРѕРіРѕ СЂРѕРґР° сомнительных дельцов, Рё против добродетельной обязанности принимать РІРѕ внимание исключительно общественное благо. Уже Монтескье отмечал, что демократия, передавая всем частичку власти, подвергает себя опасности того, что люди Р±СѓРґСѓС‚ смешивать СЃРІРѕРё частные интересы Рё общественное благо. РћРЅ считал добродетель обязательным условием этого типа правления. Облеченные властью исключительно через голосование, правители должны РІ некотором СЂРѕРґРµ забыть Рѕ самих себе Рё пресечь РІ себе РІСЃСЏРєСѓСЋ склонность отправлять властные полномочия РІ зависимости РѕС‚ личных интересов или РІ интересах господствующих РєСЂСѓРіРѕРІ (богатых, как правило). Р’ действительности эта идея РІРѕСЃС…РѕРґРёС‚ Рє Платону. Р’ своей радикальной критике демократического типа правления Платон замечает, что режим такого СЂРѕРґР° предполагает, что политика должна сообразовываться СЃ анархией материальных желаний. Что, следовательно, демократия неспособна служить какой Р±С‹ то РЅРё было истинной Р?дее, поскольку, если власть РІ государстве служит желаниям Рё РёС… исполнению, служит, РІ конечном итоге, СЌРєРѕРЅРѕРјРёРєРµ РІ строгом смысле этого слова, РѕРЅР° подчиняется только РґРІСѓРј критериям: богатству, которое является наиболее стабильным средством исполнения желаний, Рё общественному мнению, которое выносит решения относительно объектов желания Рё степени внутренней силы, СЃ которой надлежит РёРјРё завладевать.

Французские революционеры, которые были республиканцами, а не демократами, называли «коррупцией» подчинение государственной власти логике предпринимательства и афер. Сегодня мы настолько убеждены, что главными целями правительства являются экономический рост, уровень жизни, рыночное изобилие, повышение котировок ценных бумаг, приток капиталов и беспрестанное обогащение богатых, что нам даже не понять, что революционеры называли «коррупцией». Они имели в виду не столько то, что тот или иной деятель обогащается, используя свое положение в государстве, сколько общую концепцию, всеобщую убежденность, что обогащение — коллективное или индивидуальное — является естественной целью политики. «Коррупция» — вот что на деле будет сказано в призыве Гизо «Обогащайтесь!».

Но разве сегодня мы имеем что-то другое? Разве сегодня не очевидно, что настроение электората определяется состоянием экономики? Что все разыгрывается на уровне внушения гражданам, что все пойдет лучше, в плане малого и крупного бизнеса, если они проголосуют за вас? Что, следовательно, политика есть не что иное, как пересечение интересов подданных!

С этой точки зрения, коррупция не есть какая-то угроза демократии как таковой. Коррупция — это истинная сущность демократии. Коррумпирован или не коррумпирован отдельный политик не суть важно: сущностной коррупции демократии это не затрагивает. Вот почему дебаты вокруг Ширака и Жоспена не разрешимы.

РЎ самого начала режимов представительных демократий РІ Европе Маркс замечал, что правительства, облеченные властью через голосование, суть РЅРµ что РёРЅРѕРµ, как поверенные Капитала. РќРѕ ведь тогда РёС… было гораздо меньше. Демократия является представительной прежде всего РІ силу общей системы, облеченной РІ ее формы. Р?наче РіРѕРІРѕСЂСЏ: электоральная демократия является представительной лишь потому, что является консенсуальным представлением капитализма, называемого РІ наши РґРЅРё «рыночной СЌРєРѕРЅРѕРјРёРєРѕР№В». Такова сущностная коррумпированность демократии, так что РЅРµ Р·СЂСЏ Маркс, мыслитель-гуманист, философ Просвещения, задумал противопоставить такой демократии переходный режим диктатуры, которую называл «диктатурой пролетариата». Выражение неслабое, РЅРѕ РѕРЅРѕ проливало свет РЅР° перипетии диалектики режима представительства Рё режима коррупции.

РџРѕ правде РіРѕРІРѕСЂСЏ, само определение демократии проблематично. Если считать, как термидорианцы Рё РёС… выкормыши либералы, что демократия заключается РІ СЃРІРѕР±РѕРґРЅРѕР№ РёРіСЂРµ интересов определенных РіСЂСѓРїРї Рё отдельных РёРЅРґРёРІРёРґРѕРІ, то нам РЅРµ остается ничего РґСЂСѓРіРѕРіРѕ, как наблюдать, как РѕРЅР° погрязает — постепенно или сразу, РІ зависимости РѕС‚ исторической ситуации, — РІ безнадежной коррупции. РќРѕ истинная демократия, если СѓР¶ РјС‹ считаем, что нужно сохранить это слово", — это нечто РґСЂСѓРіРѕРµ. Демократия есть равенство перед лицом Р?деи, перед лицом политической Р?деи. Например, РЅР° протяжении долгого времени, Р?деи революционной или коммунистической. Только РІ силу разрушения этой Р?деи «демократия» приравняется Рє всеобщей коррупции.

Врагом демократии был деспотизм единственной партии (зло, названное «тоталитаризмом») исключительно РІ той мере, РІ какой деспотизм этот знаменовал завершение первого этапа коммунистической Р?деи. Единственно верный РІРѕРїСЂРѕСЃ РІ том, как открыть второй этап осуществления этой идеи, РІ С…РѕРґРµ которого РёРіСЂР° интересов будет преодолена РЅРµ бюрократическим терроризмом, Р° какими-то РґСЂСѓРіРёРјРё способами. Посредством РЅРѕРІРѕРіРѕ определения, РЅРѕРІРѕР№ практики того, что было названо «диктатурой» (пролетариата).
11 Я выступаю за сохранение позитивного смысла слова «демократия» и против того, чтобы отдать его на откуп капитало-парламентаризму, который всячески его проституирует. Я писал об этом в книге «Можно ли мыслить политику? Краткий курс метаполитики» (Русское изд.: М.: «Логос», 2005. — Прим. пер.). Говоря в более общем плане, я предпочитаю скорее бороться за
реапроприацию слов, имен, понятий, чем идти на создание новых концептов, хотя это тоже бывает необходимо. Вот почему в моем словаре остается — наперекор мрачным событиям минувшего века — прекрасное слово «коммунизм».

Р?ли РЅРѕРІРѕРіРѕ словоупотребления, что, РІ общем, то же самое, слова «добродетель».

Пока это не самый очевидный путь. Но благодаря Соркози режим коррупции, в доподлинном ее смысле, то есть предустановленной гармонии личных интересов и общественного блага, не нуждается более в каком бы то ни было прикрытии, более того, стремится выставить себя на всеобщее обозрение. Да, мы уже далеко от Миттерана, который, хотя и был снисходителен к коррупции, каковую считал неизбежной в нашем мире, все равно советовал Бернару Тапи поостеречься, ибо, говорил он, «французы не любят деньги». Саркози смело идет в бой, чтобы мы не только могли, но и должны были «любить деньги», чтобы не считали больше эту любовь постыдной тайной, чтобы побороли наконец свое несчастное сознание экскрементальной природы денежных знаков, каковую блестяще вскрыл ФрейдХ1У, показавший также в тексте «Пяти психоанализов» анальный характер случая «человека-с-крысами».
«Что остается вам в такой большой беде», — спрашивает наперсница у Медеи в одноименной трагедии Корнеля. Медея отвечает, и это прекрасно: «Я! Повторяю — "Я" и этого довольно»^. Нам должно быть понятно, что у Медеи остается мужество распоряжаться собственным существованием. Предлагаю следующую идею: если «петенизм» обозначает трансценденталь возможного падения нашей страны, логический инвариант ее коррупции, то необходимо, чтобы нам достало мужества не быть петенистами. Это самое узкое определение. Впрочем, это определение восходит к временам движения Сопротивления, по крайней мере, в период до 1944 г. Тогда присоединение к Сопротивлению означало личный выбор — выбор реальной точки, реального пункта, на котором следовало мужественно стоять во имя сопротивления петенизму. Чтобы присоединиться к Сопротивлению, мало было ненавидеть нацизм и оккупацию. Нужно было иметь мужество возненавидеть петенизм, общенациональную инфекцию, распространившуюся на субъективность всех и каждого.

РџСЂРё этом следует помнить, что петенизм РЅРё РєРѕРёРј образом РЅРµ сводится Рє руководству, Рє личностям режима коллаборационизма, существовавшего РІ период 1940-1944 РіРі. Как РІС‹ могли убедиться РїРѕ приведенным РјРЅРѕР№ определениям, петенизм есть форма субъективности масс. Р? если нам будет СѓРіРѕРґРЅРѕ позитивно определить то, что противится этой форме пассивного заражения, то невозможно будет довольствоваться негативным определением Сопротивления (как сопротивление нацизму Рё его пособникам-петенистам). Следует РїСЂСЏРјРѕ — утверждающе — заявить: мужество — мужество Сопротивления — РІ том, чтобы твердо стоять РЅР° совершенно РёРЅРѕСЂРѕРґРЅРѕР№ петенизму точке. Р?менно эту максиму СЏ предложил вам РІ контексте избрания Саркози.

Чтобы выдержать это напряжение, надлежит недвусмысленно опровергать петенисткую доктрину бедственного события, каковое объявляется причиной нашего декаданса: для Петена это был Народный фронт, для Саркози — Май 68-РіРѕ. Кто стоит РЅР° РёРЅРѕСЂРѕРґРЅРѕР№ петенистскому консенсусу точке, должен располагать — РІ качестве личной аллегории — возможностью публичного обращения Рє счастливым событиям истории. Важно добиться, чтобы субъективная имманентность была РЅРµ той, что нам навязывают — агрессивной, полицейской, сумрачной, притязающей загладить тяжкие последствия бедственного события, РЅРѕ совершенно отличной — утверждающей СЃРІРѕСЋ творческую верность счастливым событиям личной или политической жизни. Опустошительной страсти, например, или восстанию чернокожих РЅР° Гаити, покончившему РІ 1793 Рі. СЃ рабством. Необыкновенному волнению, которое испытываешь РѕС‚ наконец-то понятого блистательного доказательства труднейшей теоремы. Р?ли потрясению РѕС‚ абстрактной картины. Р?ли Маю 68-РіРѕ, понятное дело. РњРЅРµ Р±С‹ очень хотелось, чтобы наш труд именовался «сопротивлением», РїСЂРё том условии, чтобы максимы нашего мужества Рё событийные эмблемы нашей истории были исключительно жизнеутверждающими.

Следует всячески сторониться тех, чьи свернутые знамена знаменуют декаданс, кто только и может, что постоянно восстанавливать пошатнувшееся положение. Намерения таких людей сомнительны. Если кто-то действительно хочет встать на сторону творения, утверждения, равноправного коллективного становления, в общем, принять сторону истины, ему следует взывать к тем истинам, которые уже осчастливили нас своим появлением — во всей мощи своей универсальности — в какой-то точке нашей жизни или истории, образуя вневременное сопровождение всех наших нынешних начинаний.

Р? еще РѕРґРЅРѕ: РЅРµ надо думать, что имитация внешних моделей принесет нам спасение. Знамена, украшенные аллегориями счастливых событий, РІ наших руках, РїСЂРё этом РјС‹ приветствуем РІСЃРµ то, что как-то счастливо избегает режима петенист-СЃРєРѕРіРѕ консенсуса Рё может обратиться эстафетой общего воодушевления. РћРґРЅРёРј РёР· самых депрессивных моментов последней избирательной кампании было то, что РѕР±Р° кандидата — Саркози Рё Руаяль — ссылались РЅР° Блэра. Р’ китайском языке есть выражение, которое РјРЅРµ очень нравится, РѕРЅРѕ употребляется, РєРѕРіРґР° РІ чем-то нехорошем замешаны РґРІРѕРµ: «Барсучки-то СЃ РѕРґРЅРѕРіРѕ холма». Р’ конечном счете, Руаяль Рё Саркози, как Рё Буш СЃ Блэром, — барсучки СЃ РѕРґРЅРѕРіРѕ холма. Бар-сучки.

В негативном плане довольно будет и этого: не быть заодно с крысами, заодно с бар-сучками.

VIII СЛЕДУЕТ Р›Р? ОТКАЗАТЬСЯ РћРў РљРћРњРњРЈРќР?РЎРўР?ЧЕСКОЙ Р“Р?ПОТЕЗЫ?

В заключение [12] мне бы хотелось поместить эпизод Саркози, который явно не принадлежит к самым славным страницам истории Франции, в более широкий контекст. Представить вам что-то вроде гегелевской фрески мировой истории последнего времени. Под историей последнего времени я имею в виду, в отличие от журналистов, не триаду Миттерап-Ширак-Саркози, а становление политики освобождения — рабочего и народного — за последние двести лет.

[12] Развитие коммунистической гипотезы намечено в моем семинаре, проходившем 13 июня 2007 г. См. примеч. 1.

Со времен Французской революции и ее отголосков, прокатившихся по всему миру, со времен самых радикальных ее теоретических построений, утверждавших идеи равенства — с робеспьеровских декретов о прожиточном максимуме и идей БабёфаХУ1, — нам известно (когда я говорю «мы», имеется в виду абстрактное человечество, а знание, о котором говорится, доступно на всечеловеческих путях освобождения), что коммунизм является верной гипотезой. По правде говоря, другой просто нет, во всяком случае, я такой не знаю. Кто отказывается от этой гипотезы, немедленно подчиняет себя рыночной экономике, парламентской демократии (приспособленной для капитализма формы правления) и неизбежной «естественности» самого чудовищного неравенства. Но это такое — «коммунизм»? Как показывает Маркс в «Рукописях 1844 г.», коммунизм — это идея, касающаяся судьбы рода человеческого. Этот смысл слова «коммунизм» необходимо жестко отличать от абсолютно устаревшего на сегодня смысла прилагательного «коммунистический», который, в частности, фигурирует в таких выражениях, как «коммунистическая партия» или «коммунистический мир». Не говоря уже о таком выражении, как «коммунистическое государство», которое является оксюмороном: отнюдь не случайно вместо него стали использовать более осторожную и более расплывчатую формулировку «социалистическое государство». Следует признать, однако, что это словоупотребление принадлежит, как мы увидим в дальнейшем, к историческому, поэтапному становлению гипотезы.

Р’ СЂРѕРґРѕРІРѕРј смысле прилагательное «коммунистический» означает, как это РІРёРґРЅРѕ РїРѕ каноническому тексту «Манифеста коммунистической партии», прежде всего то, что логика классов, основополагающего подчинения рабочих господствующему классу, может быть преодолена. Это негативное определение, согласно которому механизм, действующий РІ Р?стории СЃРѕ времен Античности, РЅРµ является незаменимым. Р?Р· чего следует, что олигархическая власть, сосредоточенная РІ могуществе государств, словом, РІ руках тех, кто располагает богатствами Рё организует РёС… циркуляцию, РЅРµ является неотвратимой. Коммунистическая гипотеза заключается РІ том, что осуществима другая форма коллективной организации, которая может упразднить неравенство РІ распределении богатств Рё даже разделение труда: каждый способен быть «многопрофильным работником», РІ частности, чередовать ручной Рё умственный труд, что, впрочем, Рё так РїСЂРѕРёСЃС…РѕРґРёС‚ РІ чередовании РіРѕСЂРѕРґСЃРєРѕР№ Рё загородной жизни. Р?счезнет частное присвоение чудовищных богатств Рё РёС… передача РїРѕ наследству. Существование милитаристского, полицейского, построенного РЅР° принципе принуждения государственного аппарата перестанет казаться самоочевидностью. После краткого периода «диктатуры пролетариата», призванной разрушить остатки старого РјРёСЂР°, наступит, РіРѕРІРѕСЂРёС‚ нам Маркс, который считает это положение СЃРІРѕРёРј главным вкладом РІ философию истории, длительный период исторической реорганизации РЅР° базе «свободных ассоциаций» производителей Рё созидателей, РІ С…РѕРґРµ которого «отомрет» государство.

Слово «коммунизм» обозначает эту совокупность весьма общих умственных построений. Эта совокупность представляет СЃРѕР±РѕР№ РіРѕСЂРёР·РѕРЅС‚ любого начинания, сколь ограниченным Р±С‹ РѕРЅРѕ РЅРё было РІРѕ времени Рё пространстве, РІ котором человек, порывая СЃРѕ строем установленных мнений (то есть необходимостью неравенства Рё государственных инструментов его защиты), РІРЅРѕСЃРёС‚ СЃРІРѕР№ вклад РІ политику освобождения. Р’ общем, если говорить РІ манере Канта, речь идет РѕР± Р?дее, функция которой является регулятивной, Р° РЅРµ программной. РђР±СЃСѓСЂРґРЅРѕ называть коммунистические принципы (как СЏ РёС… определил) утопией, как это часто РїСЂРѕРёСЃС…РѕРґРёС‚. РћРЅРё представляют СЃРѕР±РѕР№ интеллектуальные схемы, которые РІСЃРµ время актуализируются, РІСЃСЏРєРёР№ раз РїРѕ-разному, Рё служат для того, чтобы проводить демаркационные линии между различными типами политики. Р’ общем Рё целом, если РјС‹ возьмем определенный исторический СЌРїРёР·РѕРґ, то РѕРЅ либо совместим СЃ этими принципами, Рё тогда можно говорить, что РѕРЅ имеет освободительный характер, либо РёС… отвергает, стало быть, является реакционным. «Коммунизм» РІ этом смысле — нечто РІСЂРѕРґРµ эвристической гипотезы, которая часто используется РІ РґРёСЃРєСѓСЃСЃРёСЏС…, РїСЂРё это само слово может Рё РЅРµ упоминаться. «Всякий антикоммунист — сволочь», — РіРѕРІРѕСЂРёР» Сартр, Рё это правда, поскольку РІСЃСЏРєРёР№ политический СЌРїРёР·РѕРґ, если судить его РїРѕ его принципам или отсутствию оных, который формально противоречит коммунистической гипотезе РІ ее СЂРѕРґРѕРІРѕРј смысле, противоречит самой идее освобождения человечества Рё, стало быть, собственно человеческой СЃСѓРґСЊР±Рµ. Кто РЅРµ освещает становление человечества светом коммунистической гипотезы (какие Р±С‹ слова РїСЂРё этом РЅРё употреблялись, РёР±Рѕ слова мало что значат), СЃРІРѕРґРёС‚ коллективное становление Рє животности. Как известно, современное, то есть капиталистическое, РёРјСЏ этой животности — «конкуренция». РўРѕ есть беспросветная РІРѕР№РЅР° интересов.

Р’ РІРёРґРµ чистой Р?деи равенства коммунистическая гипотеза присутствует РІ человеческой практике СЃ момента зарождения государства. Едва массы начинают противиться государственному принуждению, сразу обнаруживаются рудименты или фрагменты коммунистической гипотезы. Р’РѕС‚ почему РІ РЅР
 
 
: АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ВОСЕМЬ ПУНКТОВ
: admin 1-12-2011, 15:06

АЛЕН БАДЬЮ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4
Что именует имя Саркози?


Ill ВОСЕМЬ ПУНКТОВ, НАЧАЛО

Поскольку в мире, эмблемой которого выступает Саркози, все покоится на твердой решимости держаться какой-то точки, не будем скупиться. Я укажу вам восемь посильных пунктов. Это не какая-то программа, не перечень, это таблица возможностей, таблица, естественно, абстрактная и неполная.

Пункт 1. Принять то, что работающие здесь рабочие являются здешними, что их должно одинаково уважать, питать почтение к ним как таковым, особенно это касается рабочих иностранного происхождения.

Р’РѕРїСЂРѕСЃ это существенный, размах его настоящих последствий еще РЅРµ осознан РІРѕ всех его измерениях: восстановить означающее «рабочий» РІ политическом РґРёСЃРєСѓСЂСЃРµ-действии. Нет, РЅРµ РІ соответствии СЃ той линией, что доминировала РІ XIX РІ., РЅР° первом этапе коммунистической гипотезы (рабочий класс как главная движущая сила естественного исторического движения Рє освобождению всего Человечества). Р? РЅРµ РІ соответствии СЃ той, что доминировала РІ XX РІ., РЅР° втором этапе коммунистической гипотезы (единая партия рабочего класса, единое Рё обязательное руководство революционной политикой, затем — РІ форме государственной партии — исключительный орган диктатуры пролетариата). РќРѕ РІ соответствии СЃ третьей линией, находящейся РЅР° стадии эксперимента: «рабочий» как СЂРѕРґРѕРІРѕРµ РёРјСЏ для всего того, что может уклониться — РІ организованной форме — РѕС‚ установившейся гегемонии финансового капитала Рё его прислужников.

В непосредственном опыте, связанном с этим вопросом, стратегическую позицию занимает организация рабочих иностранного происхождения. Мы это уже начинаем понимать через это самое «обучение на плохом примере», о котором некогда говорили китайские коммунисты, — парламентскую политику. Взять под контроль иммиграцию: выслать всех вон, пусть сначала выучат французский, а уж потом и едут! Запретить все эти воссоединения семей, младших школьников разогнать по отчим домам! Ограничить, а потом вообще отменить право на политическое убежище! Выставить наши убогие «цивилизованные» деревни против обычаев этих пришлых! Да здравствует феминизм — агрессивный и подозрительный! Долой хиджабы — у нас светское государство! Доносить — разрешается! Массовые облавы — приветствуются!... Все эти нескончаемые кампании указывают нам главную цель врага, вне зависимости от конкретных тенденций (той был задан социалистами в 80-е годы прошлого века), и соответственно — место нашего действия.

То есть, скажите для начала, это и будет ваш пункт: «Рабочие иностранного происхождения должны быть признаны государством как свободные подданные. Более того, они как таковые достойны почтения. Выстроим ряд процедур, направленных не только на то, чтобы были защищены они сами, их семьи и их дети, но и на то, чтобы эти рабочие могли организоваться как политическая народная сила, чтобы буквально каждый — пусть даже из спасительного опасения перед этой силой — рассматривал их как свободных подданных этой страны, ее честью. Да, воздадим им честь! Так как, между нами, чем чествовать «человека-крысу», гораздо правильнее чествовать какого-нибудь малийца, который моет посуду в китайском ресторане и между делом — то есть в силу того, что после своей нескончаемой работы ходил на собрания и манифестации, — превратился в органичного для новой политики интеллектуала.

Р’СЃРїРѕРјРЅРёРј язык Ницше. Следует суметь подключиться Рє движению переоценки установленных ценностей. Есть такие моменты, РєРѕРіРґР° следует настоять РЅР° ниспровержении навязанных мнимостей. Следует возыметь СЃРІРѕР±РѕРґСѓ, ручательством которой послужит политическое мыс-ле-действие, сказать, что РјРЅРѕРіРёС… РёР· тех, РєРѕРіРѕ сегодня преследуют, абсолютно необходимо чествовать — РЅРµ потому, что РёС… преследуют (это обычная гуманистическая — милосердная — гнусность, РѕРїРёСѓРј мелкой буржуазии), РЅРѕ потому, что РІРѕ РёРјСЏ всех нас РѕРЅРё организуют утверждение отличной человеческой мысли. Впрочем, РІ том же РґСѓС…Рµ действовал Рё сам Маркс: СЏ Р±СѓРґСѓ чествовать рабочих, Сѓ РЅРёС… ничего нет, РѕРЅРё считаются опасным классом, СЏ Р±СѓРґСѓ РёС… чествовать, участвовать РІ РёС… организациях (Первый интернационал), поскольку это РѕРЅРё составляют главную движущую силу Р?стории освобождения, это РѕРЅРё главные строители равноправного общества. Каков Р±С‹ РЅРё был тот уровень, РЅР° котором РјС‹ можем сегодня как-то РїРѕ-РЅРѕРІРѕРјСѓ сделать этот жест, РјС‹ его сделаем. Отбросим прочь РїСЂРёРіРѕРІРѕСЂ Саркози Рё его крыс, который СЃ высоты своего реакционного ничтожества заявляет, что этого малийца-мойщика РїРѕСЃСѓРґС‹ здесь только терпят Рё что РѕРЅ должен выполнить множество условий, чтобы просто остаться там, РіРґРµ сейчас находится. Выстроим, РІ РїРёРєСѓ времени мнения, коллективную длительность, внутри которой малиец-мойщик РїРѕСЃСѓРґС‹ РЅРµ только получит признание РІ качестве СЃРІРѕР±РѕРґРЅРѕРіРѕ субъекта, РЅРѕ Рё будет особым образом чествоваться. РЈ нас есть РѕРїРѕСЂС‹, чтобы твердо стоять РЅР° этом пункте[5].

[5] Чтобы действительно стоять РЅР° этом пункте в„– 1, следует обратить внимание РЅР° предложения Рё акции «Собрания проживающих РІ РіРѕСЂРѕРґСЃРєРёС… общежитиях нелегальных рабочих». Писать: Le Journal Politique, s/c Le Perroquet, BP 84, 75462 Paris. РЎРј. также Р?нтернет-сайт: orgapoli.net

РџСѓРЅРєС‚ 2. Р?скусство как творчество, РІРЅРµ зависимости РѕС‚ времени Рё страны происхождения, выше культуры как потребления, сколь Р±С‹ современной Рё актуальной РЅРё казалась Р±С‹ последняя.

Чтобы утверждать правомерность, правильность этого пункта, существует множество мест. Например, школы и медиа. Особенно, когда нужно твердо заявить, что опубликованные в Японии XII в. «Сказки Гёндзи» госпожи Мурасаки Сики-бу неизмеримо выше любого французского романа, удостоенного Гонкуровской премии за последние 30 лет. Что нет никаких оснований объяснять лицеистам шестого класса «Славу моего отца» Марселя Паньоля, а не «Принцессу Клевскую» Мадам де Лафайет. А также когда нужно твердо стоять на том, что глупо и смешно ставить в один ряд — во имя униформизации того, что называют «музыкой», — шансон, оперетту, фольклор с далеких островов, песни и пляски французских крестьян, африканские барабаны, Булеза, Мессиана и Фернихоу; что следует оценивать развлекательную музыку по шкале подлинной музыки, а не наоборот; а музыку прошлого — по шкале современного музыкального новаторства. А посему стоять на том, что нет никаких оснований впадать в экстаз — что так любо современным реакционерам, которые все как один заделались фанатами «барокко», — упиваясь творениями какого-нибудь педанта XVII в., обнаруженными в благоговейной пыли муниципальной библиотеки Монпелье и исполняемыми для пущей услады на приторных «старинных инструментах» вместо того, чтобы пытаться слушать величайшие шедевры XX в.

Пункт 3. Наука, которая в сущности своей бескорыстна, выше любой техники, особенно когда последняя приносит прямую выгоду.
Организоваться вокруг этого пункта, бороться за него чрезвычайно важно, в частности, в отношении исследовательских институций, учебных программ, обзоров в прессе новаторских научных достижений. Универсальная и родовая правомочность научного творчества, которое никоим образом несоизмеримо с технической полезностью, — сегодня этот пункт должно утверждать заново, выдвигая в качестве парадигмы, на чем настаивал Платон, высшую математику. В отношении последней необходимо заявить — в противовес избирательной, аристократической организации ее преподавания в наши дни, — что она общедоступна, принадлежит всем и каждому.
Вам, конечно же, известно заявление «человека-с-крысами» относительно классической литературы. Оно может служить примером в отношении всех «малоприкладных наук». Он заявил в общих словах следующее: «Вы можете изучать классическую литературу, если вам это так нравится, но нельзя требовать от государства, чтобы оно оплачивало такое образование. Деньги налогоплательщиков пойдут на экономику и информатику». Это лишь один из несчетных перлов нашего персонажа, который буквально преклонил колена перед прибылями и прибылеполучателями, рвачами. Он разрабатывает, наш президент, онтологию прибыли: то, что не приносит прибыли, не имеет права на существование; если какие-то там чудаки предаются бескорыстным умственным занятиям, пусть сами выкарабкиваются, они не получат ни су!

Держаться этого пункта означает следующее: то, что обладает всеобщей ценностью и тем самым сохраняет отношение с истинами, на которые способно человечество, совсем не однородно с тем, что обладает рыночной стоимостью. Совершенно необходимо, чтобы то, что обладает всеобщей ценностью, имело свое место — первое — и почиталось как таковое. Здесь вопрос о ценности наук смыкается с вопросом о политических ценностях. Будем чтить творцов высшей математики так же, как этих рабочих, которые, пройдя через невероятные экзистенциальные перипетии, зачастую владея четырьмя-пятью языками, приехали сюда работать, делать то, чего никто из наших сограждан не хочет делать, и к тому же находя время для активного участия в политике. Да, это вы моете посуду в ресторанах, вы подметаете улицы, пробиваете асфальт, находя к тому же время для организации беспрецедентных политических собраний, — уже поэтому вы достойны почтения. То же самое и с науками. Все то, что имеет касательство — одновременно и трудное, и радостное — к сущностной бескорыстности мыслительной деятельности, должно получить поддержку и пользоваться уважением, по самой сути этих занятий, вопреки нормам технической прибыльности.

Воздадим должное Огюсту Конту1Х, который в свое время отчетливо понял, что становление человечества требует невиданного доныне союза пролетариев и научной мысли (и, конечно же, Женщины, но это уже следующий пункт).

Пункт 4. Любовь следует переизобрести (так называемый «пункт Рембо»), но для начала просто взять под защиту.

Любви — как процедуре истины, относящейся Рє Богу как таковому Рё различию РІ качестве различия, — угрожают СЃРѕ всех сторон. РЈРіСЂРѕР·Р° идет слева, если так можно выразиться, СЃРѕ стороны либертинства, РІ рамках которого любовь сводится Рє вариациям РЅР° тему секса, Рё справа, СЃРѕ стороны либеральной концепции любви, РІ рамках которой РѕРЅР° подчиняется брачному контракту. Р?менно РЅР° любовь обрушиваются совместные Рё губительные атаки вольнодумцев Рё либералов. Первые отстаивают право демократического РёРЅРґРёРІРёРґР° РЅР° наслаждение РІРѕ всех его формах, РЅРµ замечая того, что РІ РјРёСЂРµ рыночной диктатуры РѕРЅРё выступают пособниками промышленной порнографии, которая является сегодня крупнейшим глобальным рынком. Вторые РІРёРґСЏС‚ РІ любви РґРѕРіРѕРІРѕСЂ межу РґРІСѓРјСЏ свободными Рё равноправными индивидами, то есть без конца задаются РІРѕРїСЂРѕСЃРѕРј, уравновешиваются ли выгоды РѕРґРЅРѕРіРѕ выгодами РґСЂСѓРіРѕРіРѕ. Р’ РѕР±РѕРёС… случаях РјС‹ остаемся внутри доктрины, согласно которой РІСЃРµ существующее находится РІ ведении арбитражного СЃСѓРґР° индивидуальных интересов. Разница между вольнодумцами Рё либералами — Рё те Рё РґСЂСѓРіРёРµ единственной РЅРѕСЂРјРѕР№ жизни считают удовлетворение РёРЅРґРёРІРёРґРѕРІ — лишь РІ том, что первые имеют РІ РІРёРґСѓ желание, Р° вторые — СЃРїСЂРѕСЃ.

Наперекор такому взгляду на вещи следует стоять на том, что любовь начинается по ту сторону желания и спроса, каковые, однако, она охватывает. Любовь — это экзамен Мира с точки зрения двоих, так что территория любви вовсе не в индивиде. В любви субъект формируется, но не иначе, как в виде некоей дисциплинированной конструкции, которая не сводится ни к желанию, ни к равноправному контракту ответственных индивидов. В любви сказывается неистовство, безответственность, творение. Длительность любви не зависит от частного удовлетворения желания или спроса. В ней говорит новое мышление, единенное содержание которого обращено на разделение и его следствия. Придерживаться пункта любви в высшей степени поучительно в отношении того видоизменения, к которому обязывает индивида так называемая суверенность индивида. В самом деле, любовь учит тому, что индивид как таковой есть не что иное, как пустое место и сам по себе ничего не значит. Уже в силу этого урока любовь достойна того, чтобы рассматривать ее как благородное и трудное дело нашего времени.

Пункт 5. Каждому больному, который обращается к врачу, должна быть оказана самая достойная медицинская помощь в надлежащих условиях современной медицины — помощь абсолютно безусловная, то есть без всякого ограничения возрастного, национального, «культурного», социального или материального характера (пункт Гиппократа).

Речь о том, чтобы восстановить во всей силе известную греческую максиму, «клятву Гиппократа», которая является до того древней, до того справедливой, что сегодня на ней благополучно поставили крест. Сегодня, чтобы оказать помощь больному, врач для начала должен справиться о его имущественном положении, качестве медицинской страховке, установить дифференциацию медицинских услуг в зависимости от того, белый он или черный, каковы у него источники дохода, буквально проверить документы. Вопрос о здоровье и призвании медицины отходит на задний план, а его место занимают бюджетные соображения, полицейский надзор за иностранцами и социальная дискриминация. Это уже выходит за рамки тех весьма реальных угроз, которые нависают над национальной системой возмещения затрат на врачебную помощь, а она, пользуясь общественным признанием, является — на беду всяческих крыс — лучшей в мире. Это касается самого определения медицины. На сегодня многие врачи, особенно из числа больничного руководства, превращаются в агентов или пособников бюрократического менеджмента, прибегающего ко все более нестерпимой сегрегации. Вот почему необходимо самым энергичным образом напомнить им о «пункте Гиппократа».

Пункт 6. Всякий процесс, который обоснованно притязает на то, чтобы выступать от лица политики освобождения, должно расценивать как нечто такое, что неизмеримо выше любой управленческой обязательности.

Добавим скупой комментарий: необходимо с особенной твердостью стоять на этом превосходстве, когда управленческая политика провозглашает себя «современной», утверждает, что исходит из «насущной потребности реформировать страну» или намеревается «покончить со всеми архаизмами». Здесь затрагивается невозможное, то есть реальное, а оно одно в состоянии освободить нас от бессилия. Мы ежедневно убеждаемся, что «модернизация» — это имя рабского и жесткого определения возможного. Все без исключения «реформы» делают невозможным то, что некогда было доступным (для большинства), а плодотворным — то, что таковым никогда не было (для господствующей олигархии). Наперекор управленческому определению сферы возможного, будем утверждать, что то, что мы собираемся делать, хотя управленческие агенты кричат что есть мочи, будто это невозможно, является — в самом средоточии невозможного — созданием некоей правомерной для всех и каждого возможности, которую прежде никто в глаза не видел.
Пункт 7. Газету, принадлежащую богатому менеджеру, не стоит читать тем, кто и не богат, и не менеджер.

Вот совсем маленький пункт, следовать которому должно без всякого промедления. Посмотрите, кому на деле принадлежат газеты, включая самые популярные новостные каналы. Они принадлежат королю цементных заводов, принцу производства товаров роскоши, императору самолетостроения, магнату глянцевых журналов, денежному воротиле, что сколотил свое состояние на питьевой воде... Короче говоря, всем этим людям, которые, благополучно владея своими газетами, заводами, пароходами и яхтами, готовы гостеприимно усадить малыша Саркози — ведь он добился своего — на свои широкие колени. Как можно смириться с таким положением вещей? Почему информирование широких масс должно зависеть от цен на бетономешалки или страусовые перья? Не читайте газет, не смотрите передач, которые передаются исключительно из господствующих коммерческих кругов. Пусть медиа-магнаты сами читают свою прозу жизни, в своем кругу. Долой интересы тех, в чьих интересах то, чтобы их интересы стали нашими!

Пункт 8. Есть только один мир.

Этот пункт столь важен, что ему я посвящу целый раздел.

IV ВОСЬМОЙ ПУНКТ

Вернемся к восьмому пункту. Что значит «Есть только один мир»?

Нам известно, что современный капитализм гордится СЃРІРѕРёРј мировым характером. РџРѕРІСЃСЋРґСѓ твердят Рѕ глобализации. Враги этой самой глобализации РіРѕРІРѕСЂСЏС‚, что РёРј нужен РґСЂСѓРіРѕР№ РјРёСЂ. Говорят РѕР± «альтер-глобализации». Таким образом, РјРёСЂ РЅРµ является больше только местом существования людей. Р—Р° него РёРґСѓС‚ мировые баталии. Ставка: каким будет РјРёСЂ? Р’ этом РІРѕРїСЂРѕСЃРµ заключено еще РґРІР°. Аналитический (РІ нем еще РґРІР°): РІ каком РјРёСЂРµ РјС‹ живем? РІ каких мирах РјС‹ живем? Р? нормативный: РІ каком РјРёСЂРµ хотим жить?
Практическая связь между аналитическим и нормативным вопросами образует общепринятое определение политики: политика предоставляет средства перехода от мира, какой он есть, к миру, каким мы хотим его видеть. Альтер-глобализация, экология, демократия, долговременное развитие, защита прав человека... создается впечатление, что все эти практики определяют роль политики на мировой сцене.

Все это очевидно, если сегодня мы действительно можем сказать, что мир существует. Но так ли это? Вопрос сложный. Во-первых, распоясавшийся капитализм на весь мир заявляет, что его нормы, в особенности то, что он называет «демократией» и «свободами», должны стать нормой жизни для всего мира, что и происходит благодаря усилиям «международного сообщества», особенно когда последнее сливается с раболепием бюрократического аппарата под названием «ООН», а также усилиям так называемых «цивилизованных стран» (США и их клиентура). Во-вторых, тот же самый распоясавшийся капитализм повсюду навязывает такое политическое убеждение, будто есть не один, а два разделенных между собой мира. Есть мир богатых и властей предержащих и огромный мир отверженных, угнетенных, преследуемых. Это противоречие заставляет нас усомниться в реальности глобализации и внушает подозрение в отношении восходящей к ней политике — и не суть важно, «за» или «против» глобализации политики этой политики. Очень может быть, что вопрос формулируется неверно: вместо «Как построить мир, который мы хотим построить "в" и "вопреки" демократическому и капиталистическому миру?» мы должны спросить себя: «Как твердо стоять на том, что существует только один мир — единый и неделимый мир всех на свете живущих людей, в котором утверждается — зачастую через насилие, — что такого мира нет и не было?»6. Вопрос о самом существовании, а не о его качестве. Прежде чем заботиться о «качестве жизни», чему предаются сытые граждане сытого защищенного мира, необходимо просто выжить, что отчаянно пытаются делать где-то там, но также все больше и здесь, миллионы животных человеческого вида.

[6] Тезис «Есть только РѕРґРёРЅ РјРёСЂВ» лежит РІ РѕСЃРЅРѕРІРµ массовых акций РіСЂСѓРїРїС‹ «Коллективная политика РЎРџР?Да РІ Африке: Франция должна обеспечить медицинскую помощь». РЈ РіСЂСѓРїРїС‹ есть СЃРІРѕСЏ газета: «Страны, вмешательство, поток». Полную информацию СЃРј. РЅР° сайте: entetemps. asso.fr/Sida

Почему СЏ РјРѕРіСѓ сказать, что реальная аксиома господствующей политики РІ том, что нет никакого единого РјРёСЂР° субъектов человеческого РІРёРґР°? Рђ потому что РјРёСЂ, РІ том РІРёРґРµ, РІ каком его провозглашают Рё навязывают всем Рё каждому, РјРёСЂ глобализации, существует исключительно РІ РІРёРґРµ РјРёСЂР° объектов Рё денежных знаков, РјРёСЂР° СЃРІРѕР±РѕРґРЅРѕРіРѕ обращения товаров, финансовых потоков Рё рабочей силы. Р?менно такой РјРёСЂ предсказывал нам Маркс, сто пятьдесят лет тому назад: РјРёСЂ РјРёСЂРѕРІРѕРіРѕ рынка. Р’ этом РјРёСЂРµ есть только вещи — объекты продажи Рё знаки — абстрактные инструменты купли-продажи, разные РІРёРґС‹ денег, кредитов, финансовых спекуляций. РќРѕ это неправда, что РІ таком РјРёСЂРµ есть субъекты человеческого РІРёРґР°. Для начала: Сѓ РЅРёС… нет абсолютно никакого права СЃРІРѕР±РѕРґРЅРѕ перемещаться Рё устраиваться там, РіРґРµ РёРј будет СѓРіРѕРґРЅРѕ. Р’ подавляющем своем большинстве мужчины Рё женщины этого так называемого РјРёСЂР°, РјРёСЂР° товаров Рё денег, РЅРµ имеют доступа РІ этот РјРёСЂ. РћРЅРё СЃРёРґСЏС‚ взаперти РІРѕРІРЅРµ, там, РіРґРµ товаров раз РґРІР° Рё обчелся, Р° денег вообще нет.
«Заточение» — лучше РЅРµ скажешь. РџРѕРІСЃСЋРґСѓ РІ РјРёСЂРµ воздвигают стены. Стена, разделяющая палестинцев Рё израильтян; стена РЅР° границе РЎРЁРђ Рё Мексики; «электростена» между Африкой Рё Р?спанией; РІ РјСЌСЂРёРё РѕРґРЅРѕРіРѕ итальянского РіРѕСЂРѕРґР° додумались перегородить стеной центр Рё окраины! РџРѕРІСЃСЋРґСѓ стены — чтобы бедняки сидели РїРѕ домам, РїРѕРґ замком. РЇ СѓР¶ РЅРµ РіРѕРІРѕСЂСЋ Рѕ тюремных стенах, ведь тюрьмы превращены богачами РІ доходный бизнес, РІ РЅРёС… погрязают — РїРѕРґ давлением РІСЃРµ более РґРёРєРѕРіРѕ полицейского Рё юридического насилия — миллионы бедняков, полунищих, РїРѕ большей части, молодых, зачастую темнокожих, арабов, латиноамериканцев...

Р’РѕС‚ уже лет двадцать, как рухнула берлинская стена. Это событие стало, трезвонили РїРѕ всему «свободному» РјРёСЂСѓ журналисты Рё политики, символом единения планеты, случившегося после семидесяти лет жизнь РїРѕСЂРѕР·РЅСЊ. Да, РІ течение этих семидесяти лет было СЏСЃРЅРѕ, что существуют РґРІР° РјРёСЂР°: РјРёСЂ социализма Рё РјРёСЂ капитализма. Еще говорили: РјРёСЂ тоталитаризма Рё РјРёСЂ демократии. Р?так, падение берлинской стены стало триумфом единого РјРёСЂР° РІРѕ всем РјРёСЂРµ. РќРѕ теперь-то всем СЏСЃРЅРѕ, что стену просто перенесли. Это была стена между тоталитарным Востоком Рё демократическим Западом. Сегодня это стена между капиталистическим Севером Рё обобранным РґРѕ нитки Югом, РІ более общем плане — между защищенными территориями бенифицариев существующего строя Рё расплывчатыми просторами, РіРґРµ РєРѕРµ-как устраиваются РІСЃРµ остальные. Внутри же «развитых» (как РїРѕРєР° еще говорится) стран некогда существовало общепризнанное противоречие между более или менее сильным Рё более или менее организованным рабочим классом Рё верхушкой буржуазии, которая контролировала государство. Сегодня СЃ РѕРґРЅРѕР№ стороны бенифицарии международной торговли, СЃ РґСЂСѓРіРѕР№ — огромная масса «исключенных».

В«Р?сключенный» — РІРѕС‚ РёРјСЏ РІСЃРµ тех, кто РЅРµ внутри истинного РјРёСЂР°, кто РёР·РІРЅРµ, Р·Р° стеной или колючей проволокой: Рё РЅРµ суть важно, идет ли речь Рѕ крестьянах, прозябающих РІ тысячелетней нищете, или горожанах, ютящихся РІ фавелах, пригородах, городках, общежитиях, самовольно занятых домах Рё бидонвилях. РќР° рубеже 80-С…-90-С… РіРѕРґРѕРІ века минувшего была стена идеологическая, политический железный занавес; сегодня прозрачная стена отделяет РјРёСЂ наслаждения богатых РѕС‚ РјРёСЂР° желания бедных. Р’СЃРµ так, будто для существования единого РјРёСЂР° просто необходимо было разделить живые тела РІ соответствии СЃ происхождением Рё материальным положением.

Сегодня нет места миру людей в строгом смысле там, где под завесой пропаганды глобализации, — которая служит оправданием все более и более жесткой и все более закрытой политики, — явно существуют два мира. Ценой так называемого «единого» мира Капитала стал грубый, жестокий раздел человеческого существования на две части, отделенные друг от друга стенами, сторожевыми псами, процедурами бюрократического контроля, морскими патрулями, колючей проволокой и правом высылки нелегалов.

Почему то, что политиканы и продажная пресса западных стран называют (во Франции этим выражением мы обязаны Ле Пену) «проблемой иммиграции», стало для многих заинтересованных стран непреложной основой государственной политики? Да потому что все эти пришлые, иностранцы, которые здесь живут и работают, наглядно свидетельствуют о том, что тезис о достигнутом благодаря рынку и «международному сообществу» единстве демократического мира насквозь лжив. Если бы это было правдой, мы бы встречали этих людей с распростертыми объятьями, ведь они же из одного с нами мира. Мы бы относились к ним так, будто это люди из городка неподалеку или из соседнего региона, они просто у нас остановились, нашли работу и обосновались. Но ведь на деле все совсем не так. В нас вселяется устойчивое убеждение, которое только подкрепляется государственной политикой, что это люди из другого мира. Вот в чем проблема. Они являются живым свидетельством тому, что наш демократический и развитый мир совсем не является для сильных мира сего и всех сторонников господствующего капиталистического строя единым миром мужчин и женщин, которые, несмотря на то, что живут здесь и работают, как и каждый из нас, все равно считаются пришельцами из другого мира. Деньги везде одинаковые; доллары и евро в ходу по всему миру: доллары и евро, которыми расплачивается пришелец из другого мира, охотно принимаются во всех магазинах. Но вот его, или ее, пришельцев из другого мира, — не принимают. Не принимают как личность, не принимают образа жизни, происхождения: напротив, нам внушают, что он, или она, не из нашего мира. Государственные структуры и их слепые проводники устанавливают за ними контроль, лишают права пребывания, беспрестанно подвергают критике их обычаи, манеру одеваться, семейный и религиозный уклад. Множество простодушных людей, объятых страхом и организованных государством задаются тревожными вопросами: да сколько их тут понаехало, пришельцев из другого мира? Сотни тысяч? Миллионы? Страшный вопрос, стоит его только поставить. Вопрос, что влечет за собой преследования, запреты, массовые высылки. Вопрос, который — при иных исторических обстоятельствах — привел к погромам и лагерям смерти.

Сегодня мы прекрасно знаем, что если мир един единством объектов купли-продажи и денежных знаков, то единения живых человеческих тел не существует. Повсюду зоны, стены, отчаянные побеги, презрение и смерть. Вот почему главный политический вопрос сегодня — это вопрос о мире, о существовании мира.

Многим кажется, что это лишь расширение демократии. Будто надо просто распространить на весь мир распрекрасную форму нашего мира, в которой существуют западные демократии и Япония. Но такое видение мира абсурдно. В основе западного демократического мира лежит свободное обращение объектов и денежных знаков. Наиболее прочно усвоенной максимой, самым главным субъективным правилом поведения является закон конкуренции — свободной конкуренции, которая заведомо влечет за собой превосходство тех, в чьих руках богатства и орудия власти. Роковым последствием этой максимы является разделение живых тел посредством и ради отчаянной защиты привилегий имущих и властей предержащих.

Сегодня РјС‹ знакомы СЃ конкретной формой этого «расширения» демократии, которому посвящает себя «международное сообщество», то есть коалиция жандармских государств нашей планеты. Р’РѕР№РЅР° — РІРѕС‚ как именуется эта форма. Р’РѕР№РЅР° РІ Палестине, Р?раке, Афганистане, Сомали, Африке... Р?так, для того, чтобы РіРґРµ-то организовать выборы, следует развязать там РІРѕР№РЅСѓ: такое положение дел заставляется задуматься РЅРµ столько Рѕ РІРѕР№РЅРµ, сколько Рѕ выборах. РЎ каким миропониманием связывает себя сегодня электоральная демократия? Р’ конечном счете, эта демократия навязывает нам РѕРґРёРЅ единственный закон — закон числа электората. Равно как объединенный товарооборотом РјРёСЂ — закон числа денежных знаков. Очень может быть, что электоральный закон, если навязывать его через развязывание РІРѕР№РЅС‹, как это было РІ Кабуле Рё Багдаде, возвращает нас Рє нашей проблеме: если РјРёСЂ является РјРёСЂРѕРј объектов Рё знаков, это значит, что РІ нем РІСЃРµ уже сосчитано. Р’ политике тоже любят счет. РќСѓ Р° СЃ теми, кто РЅРµ считает или РЅРµ поддается учету, РѕСЃРѕР±Рѕ РЅРµ считаются: РІРѕР№РЅР° принесет РёРј наши счетоводческие заповеди. Более того, если РІРґСЂСѓРі счетоводческий закон даст РЅРµ тот результат, который РјС‹ ожидаем, всегда будет можно, прибегнув Рє полицейскому насилию Рё РІРѕР№РЅРµ, навязать РЅРµ просто наш счет, РЅРѕ счет «единственно правильный», согласно которому РІ демократии должно выбирать исключительно демократов, то есть членов проамериканской партии, сообщества раболепных клиентов. Это можно было наблюдать, РєРѕРіРґР° наши «западники» — Рё наши интеллектуалы РІ первых рядах — приветствовали приостановление электорального процесса РІ Алжире, РІ результате которого победили «исламисты», или РєРѕРіРґР° РѕРЅРё же отказались признать подавляющую электоральную победу Хамаса РІ Палестине. Эти же самые западники РЅРµ погнушались организовать военную операцию, чтобы принудить Рє отставке первого всенародно избранного президента Гаити Аристида. РќРµ РіРѕРІРѕСЂСЏ уже Рѕ том, что движение «Хезболла», также пользующееся всенародной поддержкой РІ южном Ливане, считается «террористической организацией». Р’Рѕ всех четырех ситуациях западные «демократии» отрекаются РѕС‚ собственных счетоводческих РЅРѕСЂРј, обнаруживая тем самым РёС… направленность: сохранение посредством неразличимых РІ конечном счете партий капиталистического строя, защита этого строя, РїСЂРё необходимости — посредством РІРѕР№РЅС‹. Такова цена электорального счета, РєРѕРіРґР° выборы одновременно Рё навязываются, Рё отвергаются. Гражданская РІРѕР№РЅР° Рё интервенция РІ Палестине, жесточайшая гражданская РІРѕР№РЅР° РІ Алжире, последовательная поддержка всяческих воинственных феодалов РІ Африке. Р’СЃРµ это доказывает, что так воспринимаемый РјРёСЂ РІ реальности РЅРµ существует. РќР° деле есть лживый Рё закрытый РјРёСЂ, искусственно отделенный посредством насилия РѕС‚ общечеловеческого РјРёСЂР°.

Подойдем Рє проблеме СЃ РґСЂСѓРіРѕР№ стороны. РњС‹ РЅРµ можем перейти РѕС‚ аналитического согласия РІ отношении существования РјРёСЂР° Рє нормативной акции РІ отношении качеств этого РјРёСЂР°. Как Рё РІСЃСЏРєРѕРµ истинное несогласие, наше несогласие затрагивает РЅРµ какие-то свойства, РЅРѕ сами существования. Перед лицом РґРІСѓС… искусственных Рё убийственных РјРёСЂРѕРІ, РєРѕРёС… РёРјСЏ «Запад» — РІРѕС‚ треклятое слово! — именует разъединение, следует СЃ самого начала принять Р·Р° РѕСЃРЅРѕРІСѓ — как аксиому, как принцип — существование РѕРґРЅРѕРіРѕ единственного РјРёСЂР° Рё твердо стоять РЅР° этом. Надо высказать эту очень простую фразу: «Есть только РѕРґРёРЅ РјРёСЂВ». РќРѕ фраза эта РЅРµ является объективным заключением. Нам известно, что РїРѕРґ РёРіРѕРј денежного закона нет никакого единого РјРёСЂР° женщин Рё мужчин. Есть стена, что разделяет богатых Рё бедных. РўРѕ есть фраза «Есть только РѕРґРёРЅ РјРёСЂВ» является перформативным утверждением. РњС‹ так решили для себя. Р? будем верны этому решению. Р? тогда нам надлежит сделать крайне жесткие Рё трудные выводы, что следуют РёР· этой очень простой фразы.
Первое следствие, само РїРѕ себе тоже простое, касается живущих среди нас иностранцев. Чернокожий африканец, которого СЏ вижу РЅР° РєСѓС…РЅРµ ресторана, марокканец, который долбит дыру РІ асфальте, женщина РІ чадре, которая присматривает Р·Р° детьми РІ РіРѕСЂРѕРґСЃРєРѕРј садике, — РІСЃРµ РѕРЅРё РёР· того же РјРёСЂР°, что Рё СЏ. Это основополагающий РїСѓРЅРєС‚. Р?менно РІ нем РјС‹ ниспровергаем господствующую идею, согласно которой РјРёСЂ един РІ силу объектов, знаков Рё выборов, РѕРЅР°-то Рё ведет Рє РІРѕР№РЅРµ. Единство РјРёСЂР° РІ единстве живых, активных человеческих тел — здесь Рё сейчас. Р? РјРЅРµ надлежит испытывать РЅР° себе это единство: эти живущие здесь люди отличаются РѕС‚ меня языком, одеждой, религией, пищей, образованием, РЅРѕ РјС‹ существуем РІ РѕРґРЅРѕРј РјРёСЂРµ, РѕРЅРё просто существуют, как Рё СЏ. Р? раз РѕРЅРё, как Рё СЏ, существуют, СЏ РјРѕРіСѓ СЃ РЅРёРјРё дискутировать, значит, между нами может быть как согласие, так Рё несогласие. РќРѕ РїСЂРё абсолютном условии, что РѕРЅРё существуют РІ точности, как СЏ, что значит — РІ РѕРґРЅРѕРј РјРёСЂРµ.

Р?менно здесь может иметь место возражение Рѕ культурных различиях. Как это? РћРЅРё РёР· того же РјРёСЂР°, что Рё СЏ? РќРѕ наш РјРёСЂ — это совокупность всех тех, для РєРѕРіРѕ «наши» ценности действительно что-то значат. Например — те, кто считает себя демократами, те, кто уважает женщин, те, кто всегда Р·Р° права человека... Р’РѕС‚ для РЅРёС… есть РѕРґРёРЅ РјРёСЂ. РќРѕ те, кто принадлежит противоположной культуре, РЅРµ РјРѕРіСѓС‚ быть РёР· нашего РјРёСЂР°. РћРЅРё РЅРµ демократы, угнетают женщин, Сѓ РЅРёС… варварские обычаи... Хотят вступить РІ наш РјРёСЂ, пусть познают наши ценности. Есть же даже слово такое — «интеграция»; тот, кто приезжает откуда-то, интегрируется РІ наш РјРёСЂ. Чтобы РјРёСЂ африканского рабочего Рё наш РјРёСЂ, РіРґРµ РјС‹ хозяева, был РѕРґРЅРёРј Рё тем же, ему следует, этому африканскому рабочему, быть таким же, как РјС‹. Ему следует принять Рё исповедовать наши ценности.

Николя Саркози, нынешний президент Французской республики, еще в бытность кандидатом и главой французской полиции заявил: «Если иностранцы хотят остаться во Франции, пусть полюбят Францию, в противном случае пусть убираются вон». Я сразу себе сказал: наверное, придется уезжать, ведь я ну совсем не люблю Францию Николя Саркози. Не разделяю его ценностей. В противоположность господствующему мнению я не желаю, чтобы кого бы то ни было насильно высылали из Франции, я против таких мер. По мне, если кто-то и должен обязательно уехать из страны, если и надо кого-то выдворить, то пусть это будет лучше Николя Саркози или министр Ортфё, большой спец по выдворениям, чем мои африканские друзья из городских общежитий. В общем, ясно, что я не интегрирован. В действительности же, если вы выдвигаете такие условия, что африканский рабочий должен быть того же мира, что и вы, это значит, что вы уже поставили крест на своем принципе, отошли от него: «Есть только один мир живых женщин и мужчин».

Р’ философском плане, если РІС‹ говорите: «Есть только РѕРґРёРЅ РјРёСЂВ», то это значит, что этот РјРёСЂ — РІ самом своем единстве — представляет СЃРѕР±РѕР№ совокупность идентичностей Рё различий. Различия РЅРµ только РЅРµ противоречат единству РјРёСЂСѓ — РѕРЅРё являются принципом существования. Р?менно это СЏ называю «трансценденталью» РјРёСЂР°, каковая является его имманентным логическим законом [7]. Трансценденталь различий, то есть идентифицирующих интенсивностей, доступна РїРѕРІСЃСЋРґСѓ, всем Рё каждому, поскольку РѕРЅР° одинакова. Если единство таково, что для того, чтобы иметь право РІ нем фигурировать, необходимо быть идентичным всем его элементам, значит это РІРѕРІСЃРµ РЅРµ «мир». Это замкнутая часть РјРёСЂР°, который, СЃ РѕРґРЅРѕР№ стороны, РЅРёРєРѕРёРј образом РЅРµ укладывается РІ ее рамки, Р° СЃ РґСЂСѓРіРѕР№ — разъедает изнутри. Это — как если Р±С‹ нам СѓРіРѕРґРЅРѕ было вернуться Рє тому, что РїРѕРґ именем «закрытого торгового государства» являлось Фихте, — возвращение самых варварских форм умственного национализма. Даже согласно здравому смыслу, «чтобы был РјРёСЂ, нужно быть всем РјРёСЂРѕРјВ».

[7] Концепт «трансцендентали» представлен — довольно обстоятельно, с использованием необходимого аналитического инструментария — в моей последней собственно философской книге «Логики миров» (BadiouA. Logiques du monde. Paris: Seuil, 2006). Можно, в частности, прочесть «Введение» к «Книге II», где анализируется функция этого понятия: регулировать порядок появления множественностей в мире.

Вы мне скажите: но есть же национальное законодательство. Все правильно. Закон — это нечто другое, нежели условие. Перед законом все равны. Но закон не устанавливает условий принадлежности к миру. Это просто временное правило, которое действует в каком-то определенном регионе единого мира. Закон не требуется любить, ему должно подчиняться.

Разумеется, в едином мире живых женщин и мужчин могут быть законы. Но внутри него не может быть субъективных или «культурных» условий. Мир не может потребовать, что для того, чтобы жить в нем, необходимо быть таким, как все остальные. Тем более, как меньшинство этих «всех остальных», например, быть таким, как «цивилизованный» белый мелкий, ну очень мелкий, буржуа. Если мир един, то все, кто в нем живут, существуют в точности, как я, но они не такие, как я, они—другие, отличные от меня. Единый мир — это как раз то место, где существует бесконечное множество различий. Мир одинаков трансцендентально, потому что живущие в нем люди различны.

Если же, наоборот, потребовать от живущих в мире людей быть одинаковыми, то мир замыкается на себе и становится — в виде мира — отличным от другого мира. Что предваряет всякого рода разделы, разлуки, стены, контроли, презрение, смерти и — в конечном счете — войну.

РўРѕРіРґР° можно задаться таким РІРѕРїСЂРѕСЃРѕРј: что-РЅРёР±СѓРґСЊ РґР° регулирует эти бесконечные различия? Есть ли какая-то идентичность, что вступает РІ диалектические отношения СЃРѕ всеми этими различиями? Есть только РѕРґРёРЅ РјРёСЂ, очень хорошо. РќРѕ значит ли это, что быть французом, или живущим РІРѕ Франции марокканцем, или корсиканцем, или бретонцем, или живущим РІ стране СЃ христианскими традициями мусульманином, значит ли это, что РІСЃРµ это ничего РЅРµ значит перед лицом необозримого различающего единства РјРёСЂР° живых человеческих тел? РњС‹ понимаем, что трансценденталь единого РјРёСЂР° служит мерилом всех этих различий, регулирует РёС…. РќРѕ следует ли полагать, что сохранение идентичностей является для единства РјРёСЂР° камнем преткновения? Хороший РІРѕРїСЂРѕСЃ. Да, бесконечность различий является также бесконечностью идентичностей. Рассмотрим же несколько внимательнее, РєР
 
 
: АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - РџР Р?ЛОЖЕНР?Р•
: admin 1-12-2011, 13:52

АЛЕН БАДЬЮ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4
Что именует имя Саркози?


РџР Р?ЛОЖЕНР?Р•

Ле Пен / Ширак: о президентских выборах в апреле-мае 2002 г.

Вероятно, настал благоприятный момент для того, чтобы критически рассмотреть — сохраняя этнологическую дистанцию — обычай голосования, последнюю священную корову наших уютных и отрадно нигилистических стран. Путь был указан Соединенными Штатами: половина населения, большая часть молодежи и простого народа постепенно перестает соблюдать этот обычай. Растет стихийное неверие по отношению к «демократической» религии и ее главному культу, сочетающему поклонение числу и внутреннему убеждению души («кабина для тайного голосования» — ну и политическая вокабула!). Как мы недавно наблюдали в разных ситуациях, голосование становится все более и более непредсказуемым и иррациональным. То есть требует — наконец-то! — философской критики.

Я ограничусь президентскими выборами во Франции 2002 г., точнее, чередой событий с 21 апреля по 5 мая. Не составляет никакого труда вспомнить фактические обстоятельства. По окончании первого тура, Жоспен, кандидат от социалистов, премьер-министр действующего правительства и лидер многих социологических опросов, выходит из борьбы. Во втором туре основным соперником Ширака, действующего президента, положение которого отнюдь не блистательно (он не набрал и 20% голосов избирателей), становится Ле Пен, кандидат от крайне правых. В стране поднимается необыкновенное волнение. После первого тура партии левого толка (социалисты и коммунисты), зеленые и даже революциошю-ком-мунистическая лига (троцкисты) призывают своих избирателей голосовать за заклятого врага Ширака: чтобы не прошел Ле Пен, чтобы «спасти демократию». Юные лицеисты носятся по улицам. 1 мая грандиозная манифестация (свыше 500 000 человек) изъявляет волю сказать «нет!» Ле Пену, не находя для этого иного способа, кроме как сказать «да!» Шираку. 5 мая Ширак побеждает с невероятным преимуществом, напоминающем о фарсе советских выборов. Ле Пен подтверждает свои позиции, эмоции рассеиваются, словно туман.

Метод

Каков может быть философский метод, когда объектом рассмотрения является столь необыкновенный и столь непродолжительный эпизод? Вообще говоря: а заслуживает ли эта перипетия французского парламентаризма философского рассмотрения?

Отвечая на второй вопрос, скажу, что для меня тут важнее всего мощное проявление общественного аффекта или, на языке XVIII в., «волнения». Да: то, что Ле Пен прошел во второй тур президентских выборов, вызвало у многих моих сограждан сильнейшее волнение, бессонницу. Но у меня свои счеты с этим волнением. Должен признаться, что я его нисколько не разделял и потому был несказанно поражен тем размахом и тем единодушием, с которыми предавались волнению мои собратья-философы. Последние явно превратились (что им никак не пристало) в подпевал всевозможных «интеллектуалов» и большей части учащейся молодежи. Результаты голосования представлялись мне, конечно же, по-настоящему показательными, ведь они политически подтверждали то, в чем я был убежден и о чем говорил долгие годы: наша страна тяжело больна. Но не усматривая здесь ничего такого, от чего можно было бы утратить хладнокровие, я увидел также, что это хладнокровие многие сочли патологическим, в том числе и те, кого я люблю или ценю. Поскольку волнение было для них антепредикатив-ной очевидностью, я сказал себе, что оно явно заслуживает анализа и предоставляет прекрасный повод задаться еретическим вопросом о смысле голосования и «демократии».

Вот что я предлагаю в ответ на первый вопрос, фактически в порядке рассуждения:

1. Анализ и наименование общественного аффекта в соотнесенности с его причиной.
2. Критический анализ имен, используемых для того, чтобы сделать аффект легитимным, придать ему политического веса и указать на символический выход из него.
3. Определение того общего пространства, где устанавливается связь между общественным волнением, его причиной и следствиями. Формулировка проблемы, каковая, в конечном счете, является проблемой голосования.
4. Предложение общего принципа решения этой проблемы и радикального смещения ее аксиоматически заданной позиции.

В первом приближении

Причина аффекта заключалась в том, что там, где люди ждали Жоспена, вдруг явился Ле Пен. Остается понять, что это за «там». Щекотливый вопрос о численно распределяемых местах.

Аффект сам подобрал себе имя в том нюансе, что располагается между сознанием угрозы (в данном случае в ход идет регистр страха: «мне стало страшно», «мы очень испугались») и сознанием позора, затмения («мне стьщно», «этого не может быть»). Но где здесь связь с причиной?

Легитимация аффекта выстраивается вокруг принципа законной защиты: защита демократии и/или Республики. Была ли у этой угрозы реальная почва? Что при этом профанировалось?

Унявший панику символический выход — голосование за Ширака. Откуда исходила предполагаемая сила такого выбора?
Очевидно, что общим пространством, где связь между аффектом («мне страшно», «мне стыдно») и символическим успокоительным средством (победа Ширака), является голосование. Следует вдуматься в эту совершенно поразительную формулу: «Раз там, где должен был явиться Жоспен, оказался Ле Пен, вместо того, чтобы не пойти на выборы или проголосовать за Жоспена, мне следует проголосовать за Ширака».

Принцип решения проблемы предполагает, что голосование должно быть соотнесено с какой-то иной процедурой. Возникающие вопросы вполне очевидны:

1. Какова реальная почва для того, что для одних голосование — это формализация, а для других — фальсификация. Какова она, если стал возможен переход от лозунга июня 1968 г.: «Выборы — ловушка для идиотов», к другому лозунгу, который можно было прочесть на транспарантах первомайской демонстрации 2002 г.: «Я мыслю, следовательно я голосую».
2. Если предположить, что эта реальная почва включает в себя и Ле Пена, то возможно ли какое-то иное к нему отношение, помимо этого более чем странного парада, в который вылилось голосование за Ширака?

Причина и следствие

Для определения причины общественного аффекта достаточно выдвинуть следующее эйдетическое положение: предположим, что Ле Пен получил больше голосов, чем Сѓ него оказалась 21 апреля, РЅРѕ Жоспен РїСЂРё этом его опередил. Наверняка РЅРµ было Р±С‹ РЅРё эмоций, РЅРё истерик. Аналитики, конечно же, поделились Р±С‹ своей озабоченностью, что Рё произошло после второго тура, РєРѕРіРґР° Ле Пен подтвердил СЃРІРѕРё позиции. Возможно, СЃРІСЏР·СЊ СЃ реальностью была Р±С‹ прочнее. Р? наверняка было Р±С‹ меньше, Р° то Рё вообще РЅРµ случилось Р±С‹, всей этой аффективной суеты.

Следовательно, причина аффекта заключается исключительно РІ том, что Ле Пен оказался РЅР° определенном, Р° именно РЅР° втором месте, Р° РІРѕРІСЃРµ РЅРµ РІ числе отдавших Р·Р° него голоса избирателей. Что же это Р·Р° место? Это место того, чье участие РІ «гонке» Р·Р° властью символически признано. Р?зумление было вызвано именно его участием РІ «гонке».

Следует на мгновение задуматься о свойствах мест в списках претендентов. Они проясняют, как обстоит дело с воображаемым равенством кандидатов. Существует одно фундаментальное различие — различие между «быть на месте кандидата» и «быть на месте, которое указывает на возможность быть у власти». Возможность оказаться на таком месте определяется совершенно иным способом, согласно совершенно иным критериям, нежели в случае с выдвижением кандидатуры. Нам прекрасно известно, что Ле Пен-кандидат или даже Ле Пен-кандидат с большим числом голосов, не слишком волнует толпу, что, впрочем, достойно сожаления. Совершенно другое дело, когда Ле Пен оказывается на месте, указывающем на возможность быть у власти: такая ситуация вызывает, по меньшей мере, среди определенных слоев населения, невообразимый аффект.

Р?Р· чего СЃРѕ всей очевидностью следует: это место заранее прописано. РћРЅРѕ предназначено только для «демократа», подлинного «республиканца». Если здесь окажется тот, кто внушает подозрения, что РѕРЅ РЅРµ таков, тот РєРѕРіРѕ считают инородным установленному определению места, тогда поднимается волна общественного волнения, что СЃСЂРѕРґРЅРё тревоге, охватывающей хранителей храма, РєРѕРіРґР° неверный касается священной реликвии.

Следовательно, неправда, по меньшей мере, в отношении аффекта, массового мнения, что голосование является выражением свободы мнений. В действительности над голосованием все время нависает то, что я буду называть «принципом однородности»: да, кандидатом может быть всякий, но на заранее определенном месте возможной власти может оказаться только тот, кто соответствует норме. По правде говоря: только тот, о ком заведомо известно, что он не сделает ничего существенно отличного от сделанного предшественниками. Принцип однородности на самом деле гарантирует консерватизм голосования, воплощенный в чередовании победителей. Да, ваши «противники» могут сменить вас у кормила власти, но это значит, что вы не предприняли никаких мер против этого. Вот в чем суть этого «гражданского пакта», о котором нам прожужжали все уши: в государственных покоях всегда должно быть наготове ложе для противника. А это значит, что так называемый противник — вовсе не противник, во всяком случае, не до такой степени, чтобы преграждать ему путь сколько-нибудь серьезными мерами. Не зря ведь в 1981 г., когда обсуждалась миттерановская программа национализации, Ален Пейрефитт сказал находившимся у власти социалистам и коммунистам: «Вас избрали не для того, чтобы изменять общество, а для того, чтобы сменить правительство». Как известно, предупреждение дошло до адресата. Начиная с 1983 г. курс правительства Лорана Фабиуса ничем не отличался от добропорядочного реакционного правления.

Предостережем тех, кто после 21 апреля поддался сильным эмоциям. В конечном счете, они выступили в поддержку принципа однородности, ибо просто-напросто расплатились за свое волнение голосами в пользу Ширака. Разве это голосование не показало, что стоит возникнуть угрозе появления какой-либо инородности, и Ширака не отличишь от Жоспена? Но принцип однородности является глобальным. Если завтра какой-нибудь кандидат, который в приличных районах считается инородным — допустим, наша бравая Арлетт Лагийе, — займет предопределенное место, мы испытаем другого рода общественное волнение, и что вы ему противопоставите? Что вы будете делать, когда начнутся многотысячные демонстрации в защиту демократии от угрозы красного тоталитаризма? Вам прекрасно известно: буржуазное общественное мнение способно на самые активные действия. Манифестации 30 мая 1968 г. против студенческих и рабочих волнений или выступления 1982 г. в защиту свободы образования были намного многолюднее первомайских демонстраций 2002 г. против Ле Пена.

Напрашивается единственный разумный вывод: в решительных политических преобразованиях в какой-либо стране выборы не играют никакой роли, ибо они находятся во власти принципа однородности. Небезынтересно также отметить, что гарантом этого принципа, то есть гарантом того, что все будет продолжаться как раньше, на улицах выступает частное, но массовое мнение — как демократическое» (защита свободного экзистенциального уюта), так и непосредственно буржуазное (защита собственности и доходов).

Р?РЅРѕСЂРѕРґРЅРѕРµ?

Ле Пен Рё был сочтен таким типом, СЃ которым уже РЅРµ будет как раньше. РќРѕ почему, собственно? Здесь встает РІРѕРїСЂРѕСЃ РѕР± РёРЅРѕСЂРѕРґРЅРѕРј, Рё это сложный философский РІРѕРїСЂРѕСЃ. Где та грань, начиная СЃ которой какая-либо сущность может считаться РёРЅРѕСЂРѕРґРЅРѕР№ данной совокупности Рё главным ее предикатам? Если взять сегодняшний французский парламентаризм, СЃРѕ всеми его действующими лицами, СЃРѕ всей его тематикой — РІ чем, собственно, Ле Пен ему инороден? РќРµ стоит заблуждаться: перед нами настоящая сволочь, тип, подвизавшийся РІ профашистских группировках 50-С… РіРѕРґРѕРІ, «вышколенный», РїРѕ его собственным словам, РЅР° поприще истязателя РІ колониальной армии РІ Алжире. РќРѕ эти личностные характеристики РЅРµ РјРѕРіСѓС‚, РїРѕ всей видимости, определять сегодняшней инородности парламентаризму. Разве можно исключить РёР· него Мадлена, начинавшего громилой РІ пронацистской РіСЂСѓРїРїРёСЂРѕРІРєРµ СЃ красноречивым названием «Запад»? Что же касается основных форм деятельности РІ последние десятилетия, то Ле Пен всегда РіРѕРІРѕСЂРёР», что просто выставляет СЃРІРѕСЋ кандидатуру РЅР° выборы. Р? это РІ общем правда. Да, Национальный фронт имеет силовую службу. РќРѕ такая служба имеется Рё РІ Коммунистической партии, Рё РЅРёРєРѕРјСѓ РёР· левых даже РІ голову РЅРµ придет отказать ей РёР·-Р·Р° этого РІ праве участвовать РІ выборах. Р?так, можно смело утверждать (Рё такова РјРѕСЏ точка зрения): РёР· того, что Ле Пен прошел РІРѕ второй тур президентских выборов, даже РЅРµ подумав выпустить РЅР° улицы СЃРІРѕРёС… фашиствующих молодчиков, следует только то, что РѕРЅ совершенно однороден французскому парламентаризму. Рљ тому же РІРѕ втором туре шесть миллионов французов подтвердили СЃРІРѕСЋ поддержку главе Национального фронта, показав тем самым, что РѕРЅ для РЅРёС… самый обычный кандидат, ничем РЅРµ хуже РґСЂСѓРіРёС….

Но если Ле Пен однороден нашей политической системе, значит инородны ей должны быть отказавшиеся голосовать, ведь они действительно инородны Ле Пену. Стыдно должно быть не за отказ голосовать, а за участие в выборах, в которых выбирают Ле Пена! Подобно тому, как в 1968 г. реакция использовала голоса напуганной глухой провинции против революционного подъема, следовало бы выйти на улицы с криками «Выбирать — предавать!» А то и похлестче: «Выборы — отбросы для свиней!».

Ничего РїРѕРґРѕР±РЅРѕРіРѕ РЅРµ произошло! Р? значит СЃРЅРѕРІР° Рё навязчиво встает РІРѕРїСЂРѕСЃ РѕР± РёРЅРѕСЂРѕРґРЅРѕРј. Р? его трудно соотнести СЃ актуальными политическими задачами. Р?ностранцы? РќРѕ разве РѕРЅРё действительно волновали РєРѕРіРѕ-РЅРёР±СѓРґСЊ РёР· этой массы напуганных 21 апреля демократов? Разве РѕРЅРё волновали РєРѕРіРѕ-РЅРёР±СѓРґСЊ РёР· РЅРёС… РЅР° протяжении РІРѕС‚ уже РјРЅРѕРіРёС… лет? Разве РІ С…РѕРґРµ наичистейших парламентских выборов левые Рё правые РЅРµ сомкнули СЃРІРѕРё СЂСЏРґС‹ перед лицом «опасности», исходящей СЃРѕ стороны «нелегальных рабочих», повсеместно называемых «подпольщиками»? Случалось ли нам видеть, чтобы эти «антирасисты», бесновавшиеся после первого тура, были действительно озабочены реальной участью сотен тысяч лишенных РІСЃСЏРєРёС… прав рабочих? Общественная безопасность? Разве РЅРµ пришлось нам наблюдать, как тысячи демократов-крючкотворов СЃ наслаждением обретают сознание безопасности? Разве РЅРµ довелось узнать, что масса интеллектуалов-республиканцев, СѓСЃРІРѕРёРІ СѓСЂРѕРє РЅСЊСЋ-Р№РѕСЂРєСЃРєРѕРіРѕ РјСЌСЂР°, призывают Рє «нулевой терпимости»? РќРµ РІСЃРµ ли РѕРЅРё радостно восприняли полное исчезновение РІСЃСЏРєРѕРіРѕ упоминания Рѕ рабочих РІ политических программах? РќРµ восторжествовала ли повсеместно идея, которую некогда отстаивали лишь крайне правые, что слово «западная» обозначает высшую цивилизацию? Р? РЅРµ готовы ли РјС‹ РІРѕ РёРјСЏ этой высшей цивилизации разделаться СЃ «мусульманами» всей нашей планеты? Р’Рѕ всех этих пунктах Ле Пен совершенно однороден господствующей государственной политике. Благодаря чему лидирует РІ опросах общественного мнения Рё постоянно мелькает РїР° экранах телевидения, Р° ведь было время между 1968 Рё 1980 РіРі., РєРѕРіРґР° РѕРЅ Рё ему подобные РЅРѕСЃР° РЅРµ казали РёР· СЃРІРѕРёС… крысиных РЅРѕСЂ, Р° если такое Рё случалось, то десятки тысяч демонстрантов РјРёРіРѕРј загоняли РёС… обратно.

Так что же? Скажем, что РІ общем сознание инородности Ле Пена является чисто идеологическим. Массе демократов отнюдь РЅРµ чужды РЅРё его политические методы, РЅРё его политические задачи. Просто-напросто РѕРЅ выступает РїРѕР±РѕСЂРЅРёРєРѕРј консервативной программы, РІ которой вместо демократического добрососедства СѓРїРѕСЂ делается РЅР° национальном архаизме Рё его историческом воплощении, то есть РЅР° Петене. Что такое Петен? Это такая трусливая убежденность РІ том, что, стоит закрыть глаза РЅР° некоторые жестокости, Рё можно жить себе почти припеваючи, РІРѕ РІСЃСЏРєРѕРј случае, избегая любого героического СЂРёСЃРєР°. Р’ общем Рё целом «как раньше». Рђ что такое парламентаризм, как левый, так Рё правый, такой вторичной нации, как французы? Р’ точности то же самое: немножечко счастья для себя Рё никаких далеко идущих планов, никаких Р?дей. Удовлетворенное самоувековечивание. РџРѕ сути Ле Пен — экстремист РѕС‚ парламентаризма; РІ этом своем качестве РѕРЅ Рё внушает стыд избирателям-«демократам»: РѕРЅРё СЃ отвращением узнают РІ нем самих себя, СЃРІРѕСЋ сущность, доведенную РґРѕ какой-то непомерности, выставленную напоказ, Р° РЅРµ запрятанную вовнутрь. Р’РѕС‚ истинный смысл странного лозунга: «Ле Пен ненавистен!В». Значит ли это, что РѕРЅРё, те, кто заклеймил собственный избирательный кошмар, питают любовь Рє обездоленным, иностранцам, рабочим, больным африканцам, братству РїРѕ оружию, энтузиазму политических баталий? Ничуть РЅРµ бывало. Как Рё пристало умеренным благопо-лучателям, СЃРІРѕРёРјРё объяснениями РІ любви РѕРЅРё лишь прикрывают хроническое насилие, защищающее РёС… РѕС‚ реального РјРёСЂР° Рё анонимного многолюдья. Стоит сказать РёРј РІ лоб, РЅР° чем зиждется РёС… благополучие, чему РѕРЅРё потворствуют СЃРІРѕРёРј молчанием или ложью, как РѕРЅРё сразу начинают вопить, что это РЅРё РІ какие ворота РЅРµ лезет, что РѕРЅРё сыты всем этим РїРѕ горло.

Р?РЅРѕСЂРѕРґРЅРѕРµ, против которого РЅР° протяжении РґРІСѓС… недель билась жалкая Франция, представляет СЃРѕР±РѕР№ РЅРµ что РёРЅРѕРµ, как увядшую, выставленную напоказ, откровенную Рё чрезмерную форму всего того, что эта Франция готова терпеть ради самосохранения. Р? РЅРµ ради самопознания, Р° скорее РІ честь этой отвратной «самости» Рё поднялась РІ людских душах недолгая Р±СѓСЂСЏ аффекта.

Аффект

Р?так, Ле Пен занял место, заведомо предназначенное для РґСЂСѓРіРѕРіРѕ. Воспоследовавшее общественное волнение можно определить как отчетливое чувство опасности. Нам всем стало «очень страшно». Это чувство опасности послужило РїРѕРІРѕРґРѕРј для смехотворной Рё почти необъяснимой выспренности. Пошли слухи, что Ле Пен был уверен РІ своей победе. Отовсюду летели горячечные Рµ-мейлы, предупреждавшие Рѕ том, что фашизм стоит Сѓ наших дверей. Всевозможные корпорации интеллектуалов единым фронтом подписывались РїРѕРґ призывами Рє «сопротивлению». Рђ ведь это Сѓ нас, Сѓ тех, кто действительно сопротивлялся, были основания сожалеть, что РјРЅРѕРіРёРµ РіРѕРґС‹ РЅРµ уделялось надлежащего внимания реальным лепе-РЅРѕРІСЃРєРёРј идеям Рё тому, как РѕРЅРё сказываются РІ политике правительства (вопиющие законы против «нелегальных» рабочих). Никакого или почти никакого «сопротивления». Так откуда же РІРґСЂСѓРі эта баррикадная лихорадка? Напрашивается правило: чем меньше уделяется внимания РіСЂСѓР±РѕР№ неожиданности, тем сильнее поражает РѕРЅР° своей бесконечностью. Ничего РЅРµ желая знать Рѕ реальном лепенизме РІ нормальных условиях Рё получив удар РІ СЃРїРёРЅСѓ РІ С…РѕРґРµ избирательной спячки, наши «граждане», как РѕРЅРё сами себя РЅРµ без напыщенности величают, СЃРїСЂРѕСЃРѕРЅСЊСЏ приготовились Рє самым невероятным злоключениям.

С другой стороны, было «стьщно за Францию». Что заключал в себе этот стыд? Лично мне уже целые десятилетия стьщно за сменявшие друг друга французские правительства, а в особенности стьщно за тех правителей-лицемеров, которые, называя себя «левыми», «социалистами» или «коммунистами», преследуют «нелегалов» или лижут сапоги американской военщине. Здесь был явно не тот стыд. Мне кажется, что стьщно было из-за того, что сама институция выборов уже давно приобрела сакральный характер, а то обстоятельство, что Ле Пен — этот отвратительный, не укладывающийся ни в какие рамки слепок падшего и потаенного общественного сознания — прошел во второй тур, ложилось на нее грязным пятном. Ведь утверждалось же, что победа Ширака «стирала позорное пятно». То есть возврат к рутинному чередованию кандидатов восстанавливал незапятнанное достоинство фетиша.

Дело еще РІ том, что для РјРЅРѕРіРёС… интеллектуалов, отмеченных РІ этом смысле «республиканизмом» РІ РґСѓС…Рµ Шевенмана, свойственно гиперболическое видение Франции. РћРЅР° для РЅРёС… «родина прав человека», РІРѕ что РґРѕ СЃРёС… РїРѕСЂ веруют Рё РјРЅРѕРіРёРµ иностранцы, РїРѕРєР° «эта родина» РЅРµ вышвыривает РёС… РІРѕРЅ. Страна воплощенной демократии. Р?ные РёР· РЅРёС… после 21 апреля рвали РЅР° себе волосы, вспоминая, СЃ каким высокомерием РѕРЅРё поучали Австрию Георга Хайдера или Р?талию Берлускони. Хороши же РѕРЅРё были! Р’СЃРµ дело РІ том, что РІРѕС‚ уже РґРІР° века Революция остается нашей РґРѕР№РЅРѕР№ РєРѕСЂРѕРІРѕР№. РћРЅР° открыла нам национальный Рё интернациональный кредит, Рё кредит этот РјРЅРѕРіРёРј кажется безграничным. После Петена, РЅРѕ также Рё после Жоспена (или Ширака: это, как показали выборы, РѕРґРЅРѕ Рё то же), следовало Р±С‹ понять, что кредит давно исчерпан. Франция СЌРїРѕС…Рё Реставрации, Версальского РґРѕРіРѕРІРѕСЂР°, коллаборационизма, колониальных РІРѕР№РЅ, нынешнего упадка — это отвратительная страна, если РЅРµ РІСЃРµ время, то чаще всего. Спасали лишь РІСЃСЏРєРѕРіРѕ СЂРѕРґР° исключения. Возможно, это справедливо уже РІ отношении Робеспьера, Сен-Жюста Рё Кутона, свергнутых заглавной фигурой нашей национальной СЃСѓРґСЊР±С‹: термидорианец, человек, который тушит СЃРІРѕР№ «революционный» пыл Рё выторговывает себе место РїРѕРґ солнцем РІ стане собственников. Переход РѕС‚ лозунга «Выборы — ловушка для идиотов!В» Рє западно-демократическому фетишизму, Р° затем Рє голосованию Р·Р° Ширака ради «спасения Республики», СЏРІРЅРѕ выражает термидорианскую политику лавирования, которая стала РєСѓРґР° более «французской», нежели наши обожаемые восстания.

Как бы то ни было, страх или стыд, и страх, и стыд: мы лавируем между слепым преклонением перед голосованием, гиперболическим национальным сознанием и паническим размахиванием кулаками после всякой драки.

Р?мена

Чтобы аффект обрел легитимность в строе политики, нужны соответствующие имена. А если аффект представляет собой соединение паники и стыда (скрывая, разумеется, самый что ни на есть сильный, консервативный инстинкт — инстинкт самосохранения), важно, чтобы имена эти выполняли двоякую задачу; обозначали какую-то неприкасаемую сущность, заключающую в себе возможность консенсуса для большинства, и немедленно побуждали это большинство к ее защите. Вот эти имена: «демократия» и «республика».
Р’ отношении второго, нашего национального блюда (РІСЃРµ тот же 1792 Рі., любимая дойная РєРѕСЂРѕРІР°) скажу, что РІРѕС‚ уже давным-давно СЏ спрашиваю себя: Р° что же РѕРЅРѕ может значить? РЇ понимаю силу слова «республика», РєРѕРіРґР° санкюлоты РІРѕ РёРјСЏ «республики» вешают аристократов РЅР° фонарях, РёРґСѓС‚ СЃ оружием РІ руках защищать ее границы РѕС‚ коалиции европейских монархий или врываются РІ законодательное собрание, требуя чисток среди умеренных депутатов. Рђ сегодня? Республика РєРѕРіРѕ, Республика чего? Республика ужасающей националистической Р±РѕР№РЅРё 1914— 1918 РіРі.? Р?ли та, что предоставила РІСЃРµ полномочия Петену? Республика бесчеловечных колониальных РІРѕР№РЅ? Ги Молле? Миттерана? Тандема Жоспен-Ширак? Р?ли же РґРµ Голля? Сказать, что Ле Пен представляет СЃРѕР±РѕР№ «угрозу для Республики», — это РІСЃРµ равно что ничего РЅРµ сказать. Р’СЃРµ разговоры Рѕ «фашизме» — высокопарная болтовня, пусть даже Ле Пен провел СЃРІРѕСЋ юность среди интеллектуальных отбросов 30-С… РіРѕРґРѕРІ. РљРѕРјСѓ довелось увидеть РїРѕ телевизору, как бодренький Джек Ланг, комментируя итоги первого тура, вещал, что «фашизм РЅРµ пройдет», получил хорошую РїСЂРёРІРёРІРєСѓ РѕС‚ употребления слова «республика» РІ наши РґРЅРё.

РЎРѕ словом «демократия» РІСЃРµ, очевидно, немного сложнее, хотя Р±С‹ уже потому, что РѕРЅРѕ РІРѕ всем РјРёСЂРµ употребляется для обозначения так называемой «западной» системы, то есть цивилизации, оплотом которой являются американская армия Рё израильская военщина. Соотносящееся СЃ некоей неприкасаемой сущностью, это слово олицетворяет консенсуальную, соглашательскую субъективность. Р?менно демократию осквернило присутствие Ле Пена РЅР° месте, предназначенном для РґСЂСѓРіРёС… претендентов РЅР° власть. Р’СЃРµ РјС‹ читали РЅР° стенах лирические РѕРґС‹ РІРѕ славу системы правления, Рѕ которой между тем РІСЂСЏРґ ли кто-либо осмелился Р±С‹ сказать, что РѕРЅР° привела нас Рє вершинам СЂРѕРґРѕРІРѕРіРѕ становления человечества. Взять, Рє примеру, громадное граффити, РІ котором числа 5 мая кто-то РЅРµ побоялся, взывая Рє памяти Элюара Рё Сопротивления, провозгласить: «Я пишу твое РёРјСЏ, демократия!В». Мастеру настенной живописи как-то РЅРµ пришло РІ голову написать то, что должно было стать реальным содержанием его преклонения: «Я пишу твое РёРјСЏ, Жак Ширак!В».

Следует заметить, что употребление слова «демократия» стало затруднительным из-за того, что оно одновременно обозначает две вещи: то, что порочит и чему угрожает Ле Пен, и то, чего не хватило Жоспену, чтобы оказаться на предназначенном ему месте. В самом деле, вполне очевидно, как и обнаружили, защищая демократию, идолопоклонники вышеозначенного Жоспена, что правление этого «социалиста» свидетельствовало о стойком презрении по отношению к подавляющему большинству людей, живущих и работающих в нашей стране. То есть требовалось смыть постыдное пятно с демократии, сожалея при этом о дефиците демократии в правлении Жоспена, восполнить который мог только Ширак — вот уж подлинный друг народа и всем известный демократ! Можно сказать, что, поддавшись эмоциям, люди совсем потерялись в лабиринте, где понятия «демократия» и «дефицит демократии», болезнь и лекарство, причина и следствие постоянно менялись местами. Лучшим свидетельством этого является необычайное заявление Алена Кривина, руководителя троцкистской революционной лиги: «В воскресенье я голосую за Ширака, а в понедельник созываю демонстрацию, чтобы потребовать его отставки». Вот она ясность мысли, как нельзя лучше подчеркивающая «демократическую» непоколебимость! Между тем выборы-то состоялись, а для демонстрации приходится ждать лучших времен.

Р’СЃРµ дело РІ том, что слово «демократия» имело только РѕРґРЅСѓ функцию — узаконить запрет РЅР° голосование Р·Р° слишком РёРЅРѕСЂРѕРґРЅРѕРіРѕ — откровенного — кандидата. Это значит: Р·Р° кандидата, который слишком обнажил Р±С‹ символические места голосования (первое или второе, РІ общем, как РєРѕРіРґР°-то РЅР° РўСѓСЂ РґРµ Франс: Анкетиль или Пули-РґРѕСЂ). Р’РѕС‚ почему, РЅРёРєРѕРёРј образом РЅРµ вдаваясь РІ реальное политическое содержание, разглагольствуя Рѕ «расизме» Рё «фашизме», что всегда придает политического веса, поддавшиеся эмоциям люди СЃРѕ всей твердостью потребовали права сказать «Нет!В». Обсуждая демонстрации лицеистов, глянцевые журналы, РЅРёРєРѕРіРґР° РЅРµ упускающие случая подзаработать, отдавая должное заслугам молодежи (которая, как давно всем известно, РЅРµ имеет иных заслуг, РєСЂРѕРјРµ заслуг своего времени), бросались заголовками «Поколение "нет "В». Рљ сожалению, сущность политики, РІ особенности РєРѕРіРґР° речь идет Рѕ вполне реальных опасностях, заключается РЅРµ РІ «нет», Р° РІ «да». Р’ критическом рассмотрении различных сторон этого «да». Сущность политики заключается РІ том, РЅР° что РјС‹ соглашаемся, или РІ том, что РјС‹ утверждаем. РљРѕРіРґР° речь идет Рѕ Ле Пене, сказать «нет», значит оставить РІ стороне РІРѕРїСЂРѕСЃ Рѕ том, Р° что же такое ле-пенизм, Рё каким образом РѕРЅ РІ действительности распространяется. Р? воспротивиться его распространению РЅРµ значит сказать «нет» таким абстракциям, как «расизм» или «ненависть», это значит сказать «да» совершенно определенным Рё строгим направлениям политики — таким, как нормализация существования всех «нелегальных» рабочих; полная независимость РІ отношении имперских РїСЂРѕРёСЃРєРѕРІ РЎРЁРђ; организация политического пространства РЅР° заводах; немедленная Рё безвозмездная помощь Африке РІ Р±РѕСЂСЊР±Рµ СЃ заразными заболеваниями Рё РІ первую очередь СЃРѕ РЎРџР?Дом...

РќР° деле пресловутое «нет» способствует тому, что РјС‹ РѕР±С…РѕРґРёРј молчанием РІСЃРµ предыдущие ода», соглашательские «да», поспособствовавшие повсеместному распространению лепенизма. Соглашательство РІ отношении преследований «нелегалов», центров административного задержания перед репатриацией, американских крестовых РїРѕС…РѕРґРѕРІ, опустошения жизни рабочих мелкобуржуазной тридцатипятичасовой неделей РћР±СЂРё, миллионов африканских смертей. Соглашательство РІ отношении того, что РІРѕ втором туре стало основным лозунгом Ле Пена: «спокойно жить Сѓ себя дома», который, можно смело утверждать, РІ РіРѕРґС‹ Миттерана/Жоспена/Ширака был воплощением соглашательской субъективности подавляющего большинства демократов, впавших 21 апреля РІ сильные эмоции. Р? что остается тем постыдным секретом субъективности, который полуимущие граждане наших европейских обществ прячут Р·Р° «демократической» болтовней; ее негласная формула, РїРѕРґ которой РѕРЅРё подписываются РІСЃРµ как РѕРґРёРЅ, сводится Рє следующему: «комфорт + немножко удовольствия + оставьте меня РІ покое».

Следует призадуматься, а не живет ли под покровом внушаемого Ле Пеном и его подручными (законного) отвращения совершенно другой страх, еще более потаенный и отвратительный: страх, что однажды придет неведомый, удаленный, доселе безымянный, но многочисленный люд, и спросит по счетам со всех, кто так долго молчаливо соглашался с тем, чтобы их внешнее преуспеяние, их спокойная жизнь, сколь «свободные», столь и бессмысленные дискуссии, оплачивались полнейшим безразличием к судьбе человечества как такового.
Р?наче Рё РЅРµ объяснишь, почему обозреватели принялись трубить Рѕ лепенизме рабочих Рё бедняков. Р’ конце концов РїРѕ-настоящему инороден только тот, кто выдвигает совершенно РёРЅСѓСЋ идею политики, например, идею политики эмансипации: такой политики, РІ которой РІСЃРµ решают обычные люди, Р° РЅРµ те, кто держат места РІ государственном аппарате, политики, которой нет дела РґРѕ выборов. Р? понятно, что такая политика будет корениться РЅРµ РІ кругах журналистов «Либерасьон» или «Монд», Р° РІ среде нелегальных рабочих, свободных интеллектуалов, рядовых служащих, чья жизнь трудна Рё незавидна. Более того: РѕРЅР° уже начинает пускать РєРѕСЂРЅРё. Ее-то Рё следует отразить этим «нет», которое оправдывается ужасающим Ле Пеном, РЅРѕ счастливым рикошетом бьет РїРѕ всему, что действительно СЃРїРѕСЃРѕР±РЅРѕ вписать рабочих или обычных людей РІ политику, РїРѕ-настоящему РёРЅРѕСЂРѕРґРЅСѓСЋ той, что над нами господствует.

В силу чего это «нет» — всего лишь символическая, численная, явная форма сущностного «да», посредством которого наш средний класс увековечивает всю гнусность современного политического мира.

Само собой разумеется, что гораздо труднее отказаться от этих «да», изменить то, чему мы говорим «да», от соглашательства перейти к боевому утверждению, от комфорта — к истине, чем на протяжении полутора недель говорить «нет» той атаке, которой якобы был подвергнут фетиш. Весь этот воинственный тон призван облечь в приятную и недолговечную форму некоего трепета старое доброе соглашательство со всем тем, что уже существует и приносит вполне достаточную выгоду, чтобы даже мысли не было о наступлении чего-то инородного.

Парадоксы голосования

Р?так, можно вообразить себя героем, хотя ты просто-напросто консерватор: чем РЅРµ РїРѕРІРѕРґ для критического рассмотрения парадоксов голосования.

Например:

1. Голосование — это свободный формализм или даже, как утверждают некоторые, формализм политической СЃРІРѕР±РѕРґС‹, РЅРѕ это также Рё гражданская обязанность. Р?звестно, что РІ СЂСЏРґРµ стран такое положение вещей закреплено юридически. РќР° сей раз, благодаря неистовым диатрибам против всех, кто РЅРµ явился РЅР° выборы, можно было убедиться, что РІРѕ РјРЅРѕРіРѕРј такое положение вещей закреплено РІ субъективном, моральном плане. (Р’Рѕ РјРЅРѕРіРѕРј, заметим РїРѕ С…РѕРґСѓ дела, среди интеллектуалов или учащейся молодежи, РЅРѕ РЅРµ среди РѕСЃРЅРѕРІРЅРѕРіРѕ населения, ведь неявка РЅР° парламентские выборы РІ РёСЋРЅРµ месяце была еще более впечатляющей. Р?наче РіРѕРІРѕСЂСЏ, «демократия» мало-помалу превращается РІ малопопулярный ритуал.)

2. Равенство перед лицом числа — таков закон выборов, однако, как мы это уже говорили, важнейшие места предопределены заранее в соответствии с не сводимыми к числу нормами.

3. Приходится констатировать невероятную асимметрию между «да» и «нет». Последствия «нет», то есть устранение кандидата, вполне реальны, тогда как с «да» далеко не все столь очевидно. Каковы, собственно, обязательства избранника? Да нет у него никаких обязательств, особенно в наше время, когда само понятие программы практически дискредитировано. Таким образом, негативная санкция обладает — для избирателя — какой-то реальностью, тогда как позитивная не предполагает никаких реальных последствий, за исключением, как мы уже говорили, сохранения основных параметров текущего существования. По крайней мере, всех тех, которые как-то подвластны избраннику. Это и есть секрет многоопытных политиков: единственный способ оставаться у власти — это ничего не менять.

Что же означал РІ этих условиях культ голосования, Рє которому стали призывать после 21 апреля? Рђ то, что голосование является единственной известной политической процедурой, чуть ли РЅРµ гарантирующей, что РІСЃРµ так Рё останется. Р—Р° исключением, разумеется, всего того, что может быть представлено как действие естественных законов. Например, такие значительные, такие драматические вещи, как окончательное разрушение РІ последние десятилетия сельской Франции, раздробление государственного сектора, РІ том числе Рё образования, либерализация финансовых механизмов, оправдание всего Рё РІСЃСЏ необходимостью подчиняться европейским директивам или потворство американской военщине, — разве Р·Р° это кто-РЅРёР±СѓРґСЊ РєРѕРіРґР°-РЅРёР±СѓРґСЊ голосовал, разве кто-РЅРёР±СѓРґСЊ, голосуя Р·Р° ту или РёРЅСѓСЋ партию, определенно высказывался Р·Р° это? Выборы РЅРµ имеют никакого отношения Рє этим ключевым проблемам, политики СЃ завидным согласием относят РёС… РЅРµ Рє той сфере, РіРґРµ РѕРЅРё что-то решают, Р° Рє той, что СЃРѕРїСЂРёСЂРѕРґРЅР° существующему (РіРѕРІРѕСЂСЏС‚ «такова жизнь» или «таков современный РјРёСЂВ»). РЎ РґСЂСѓРіРѕР№ стороны, некоторые решения приходится принимать тайно, поскольку РѕРЅРё недостаточно консервативны для того, чтобы снести испытание голосованием (например, поддержка, что оказывалась Францией Р?раку РІ затяжной Рё кровавой РІРѕР№РЅРµ СЃ Р?раном: РїРѕ существу РѕРЅР° так Рё РЅРµ стала достоянием широкой общественности). Р?наче РіРѕРІРѕСЂСЏ: действительно значительные перемены РЅРµ попадают РІ пространство голосования. Р? наоборот.- РІ пространстве голосования находится РІСЃРµ то, что РїРѕ существу РЅРµ меняется. Зачаровывает именно эта гарантия ничего РЅРµ решающего решения, именно РѕРЅР° вовлекает РІ процедуру голосования.

Р? еще РѕРґРЅРѕ: политики, принимающие настоящие решения, СЏ хочу сказать, решения освободительные, совершенно РЅРµ нуждаются РЅРё РІ каком голосовании, ведь любое сколько-РЅРёР±СѓРґСЊ освободительное решение делает вас чуждым сфере устоявшихся интересов. Р? будьте уверены, что представители этой сферы, сколь малочисленны РѕРЅРё Р±С‹ РЅРё были, пустят РІ С…РѕРґ РІСЃРµ пропагандистские инструменты Рё РїРѕРґРЅРёРјСѓС‚ самый неимоверный шум, чтобы добиться вашей смены РЅР° ближайших выборах. Что Рё будет сделано РєРѕ всеобщему удовольствию, РёР±Рѕ голосуем РјС‹ РЅРµ Р·Р° то, чтобы становиться, Р° Р·Р° то, чтобы оставаться.

Для того, чтобы политика была связана с настоящими решениями, которые прочитывались бы как следствие политической воли, а не природы вещей, ей надлежит полагаться на принципы и непосредственно вытекающие из них практики, а не на крайне странное правило, подчиняющее всех и вся числу.

Голосование РІ принципе противоречит принципам, как противоречит РѕРЅРѕ РІСЃСЏРєРѕР№ идее протеста или освобождения. Расскажу РїРѕ этому РїРѕРІРѕРґСѓ РѕРґРёРЅ забавный случай. Р’ С…РѕРґРµ того фатального полумесяца, РєРѕРіРґР° «фашист» Ле Пен выступал претендентом РЅР° РїРѕСЃС‚ президента, студенты Высшей школы прикладных искусств наделали массу демократических транспарантов, РЅСѓ РїСЂСЏРјРѕ как РёС… достославные предки РІ 1968 Рі., Сѓ которых, правда, транспаранты были революционные. Предки выходили СЃ лозунгами «Выборы — ловушка для идиотов», потомки: «Выборы — это круто» или еще что-то РІ этом РґСѓС…Рµ. Как Р±С‹ то РЅРё было, Гераклит прав: РІ РѕРґРЅСѓ реку дважды РЅРµ войдешь. Р? РІРѕС‚ вижу РЅР° РІС…РѕРґРµ РІ Школу такой плакат: «Не голосуй против всех — иначе РЅРµ выразишь своего протеста». Подхожу Рє РіСЂСѓРїРїРµ студентов, РІ окружении которой красуется этот шедевр, спрашиваю: «Не хотите ли РІС‹ сказать, что выразите СЃРІРѕР№ протест, голосуя Р·Р° Ширака?В». Соглашаются, что это было Р±С‹ слишком. «А если Р·Р° Ле Пена?В». Р’СЃРµ кричат, что такое РЅРёРєРѕРјСѓ даже РІ голову РЅРµ придет. В«Р?так, — РіРѕРІРѕСЂСЋ СЏ, — если нет протеста РЅРё РєРѕРіРґР° голосуешь Р·Р° Ширака, РЅРё РєРѕРіРґР° голосуешь Р·Р° Ле Пена, РЅРё РєРѕРіРґР° голосуешь против всех, значит РІС‹ хотите сказать Рё это вам следовало Р±С‹ написать: «Голосуй, РЅРµ голосуй, протеста РЅРµ выразишь». Соглашаются, правда, РЅРµ без препирательства СЃ тем, что РёРј кажется РјРѕРёРј выводом. РќРѕ СЏ продолжаю: «А РІС‹ вообще-то демократы?В». Р’СЃРµ смеются: какие РјРѕРіСѓС‚ быть сомнения? «То есть РІС‹ полагаете, что голосование представляет СЃРѕР±РѕР№ основополагающий политический акт, что голосовать значит делать выбор РІ пользу Блага, лучшего
 
 
: АЛЕН БАДЬЮ / ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4 - ДО Р? ПОСЛЕ ВЬІБОРОВ
: admin 1-12-2011, 13:45

АЛЕН БАДЬЮ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, 4
Что именует имя Саркози?


ДО ВЬІБОРОВ[1]

[1] В зтом разделе развиваются те положення, которые я представил на своем ежемесячном семинаре в Эколь Нормаль Сюперьер, организованном в рамках деятельности Международного центра по изучению современной французской философии. Заседание проходило 4 апреля 2007 г. (Здесь и далее — примеч. автора.)

Р?так, РјС‹ РІ самом разгаре избирательной кампании РїРѕ виборам Президента. Можно ли РїСЂРѕ-молчать? РўСЂСѓРґРЅРѕ... РўРѕ, что философия противится содержанию мнений, РЅРµ значит, что РѕРЅР° может игнорировать существование мнений, тем более если власть мнений становится, как Сѓ нас РІ РїРѕ-следние недели, буквально необузданной.

Я уже высказьшался по поводу голосования в «Обстоятельствах, 1», говоря об избирательной кампании 2002 г. (см. Приложение. — Примеч. переводчика.) Подчеркивал, сколь мало должно доверять этой иррациональной процедуре, анализировал по свежим следам губительные по-следствия парламентского фетишизма, который заменяет нам «демократию». При таких обстоятельствах, говорил я, не стоит недооценивать роль коллективных аффектов, всецело срежиссированньіх государством, транслируемьіх всей совокуп-ностью его органов, которую Луи Альтюссер1 точно определял как «государственный идеологический аппарат»: партии, разумеется, по также основные ведомства, профсоюзы, всевозможные средства массовой информации. Последние, главным образом, разумеется, телевидение, но также, не столь очевидным образом, печатная пресса, предстают умопомрачительными по своей мощи проводниками безумия и неведения. Собственно говоря, их функция как раз в том, чтобы распространять господствующие аффекты. Отнюдь не последнюю роль они сыграли в пресловутом «психозе Ле Пена», в силу которого — после того, как престарелый петенист, эта старая кляча, вытащенная на свет божий из рассыпающейся в хлам конюшни, прошел первый тур, — массы объятых ужасом лицеистов и вполне себе рассудительных интеллектуалов бросились в объятья Ширака, о чем последний, тоже, впрочем, в политическом плане не первой свежести, даже мечтать не мог. Роковой итог этого безумия мы заполучили теперь, пять лет спустя, когда во главе кавалькады оказался Николя Саркози, чья кандидатура поддержана социалистической партией и какой-то там расплывчатой буржуазией, логика мысли которой, если таковая существует, остается тайной за семью печатями.

Создается впечатление, что на сей раз коллективный аффект, который выдвигает на первый план этакого счетовода, битком набитого своими причудами, мэра заштатного городка, где сосредоточены унаследованные богатства, к тому же явно не обремененного образованием, можно назвать, вспомнив Французскую революцию, «великим страхом».

Действительно, в выборах, к которым нас призывает государство, переплетаются два вида страха.

Прежде всего, есть страх, который СЏ назвал Р±С‹ сущностным: РѕРЅ характеризует субъективную ситуацию тех людей, которые, принадлежа Рє господствующим Рё привилегированным кругам, чувствуют, что привилегии эти относительны, что РѕРЅРё находятся РїРѕРґ СѓРіСЂРѕР·РѕР№, что господство РёС… будет, возможно, недолговечным, что РѕРЅРѕ уже шатается. Р’Рѕ Франции, державе среднего РїРѕСЂСЏРґРєР°, чье будущее никак РЅРµ может быть славным — если только РЅРµ будет изобретена такая политика, что вытянет страну РёР· ничтожества Рё превратит ее РІ образец освобождения планетарного масштаба, — отрицательный аффект отличается особенной силой Рё особенным убожеством. РћРЅ выражается РІ страхе перед иностранцами, рабочими, народом, молодежью РёР· РїСЂРёРіРѕСЂРѕРґРѕРІ, мусульманами, приехавшими РёР· Африки чернокожими... Этот страх, будучи консервативного Рё сумеречного характера, порождает РІ людях желание иметь РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°, который будет вас защищать, пусть даже РїСЂРё этом угнетение Рё обеднение Р±СѓРґСѓС‚ только усугубляться. Сегодня нам известны черты этого РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°: Сарко, неуемный полисмен, который неразборчив РІ средствах Рё хорошо знает, что секрет политики РІ умелом использовании медиа, финансов, Р° также дружков Рё закулисных махинаций. Р’ лице этого «ну-очень-маленького-Наполеона» государство окончательно принимает тот прямолинейный РІРёРґ, РІ котором Жан Жене представлял его РІ пьесе «Балкон» РІ образе Шефа Полиции, который мечтает «показаться РІ форме гигантского фаллоса, размером РІ человеческий рост»". Так что нет никакого парадокса РІ том, что Саркози, мелкий персонаж, что напрямую соотносится СЃ самым РЅРёР·РєРёРј рейтингом, возвысился РґРѕ такой глубокой мысли, что педофилия — это генетический дефект, Р° сам РѕРЅ-РґРµ прирожденный гетеросексуал. Какой еще нужен СЃРёРјРІРѕР» всем этим бессознательным страхам, затхлостью которых несет РѕС‚ показной политики, как РЅРµ эта педофилия: РІРѕС‚ уже несколько лет РІ нашем РїРѕ-настоящему порнографическом обществе РѕРЅР° Рё так символизировала, достигнув кульминационной точки РІ процессе РІ Утро, те самые погребенные страхи, Рѕ которых РІ противном случае Рё речи Р±С‹ РЅРµ было? Р? кто как РЅРµ наш железобетонный гетеросексуал может притязать РЅР° роль РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°, СЃРїРѕСЃРѕР±РЅРѕРіРѕ разом покончить Рё СЃ этой педофилией — РІ равной мере проклятой Рё абстрактной, — Рё СЃРѕ всеми странностями Рё иностранцами? Гламурная политика РЅРµ РІ моем РІРєСѓСЃРµ, РЅРѕ СЏ связал Р±С‹ иные РёР· СЃРІРѕРёС… надежд СЃ престранной СЃСѓРїСЂСѓРіРѕР№ кандидата, этой Сесилией, РѕС‚ которой вполне можно ждать, что РѕРЅР° прольет неожиданный свет РїРѕ части генетических притязаний своего СЃСѓРїСЂСѓРіР°.

Р’ электоральном плане примитивному страху РЅРµ противостоит какая-то другая позитивная программа, которая была Р±С‹ РІ принципе чужда всем вариациям РЅР° полицейские темы, что как раз Рё требовалось Р±С‹. Нет, речь идет всего-навсего Рѕ РґСЂСѓРіРѕРј страхе — том страхе, который вызывается первым страхом РёР·-Р·Р° того, что РѕРЅ взывает Рє определенному типу РіРѕСЃРїРѕРґРёРЅР°, неуемному полисмену: наш мелкий буржуа-социалист его РЅРµ понимает Рё РЅРµ испытывает Рє нему никаких симпатий. Это страх вторичный, производный, содержание которого, впрочем, остается неясным, если, конечно, РЅРµ принимать РІРѕ внимание упомянутого аффекта. Р’ общей своей массе Рё сторонники «Союза народного движения», Рё социалисты РЅРµ РјРѕРіСѓС‚ видеть ничего хорошего РІ широкомасштабных последствиях политики разнузданного капитализма. Никто РЅРµ станет утверждать, что существует РѕРґРёРЅ единственный РјРёСЂ, который — вопреки внутреннему Рё внешнему разделению — распространяется глобализированным капитализмом. Р? примечательно, что социалистическая партия РЅРµ предлагает никакого СЃРѕСЋР·Р° СЃ гонимыми, СЃ обитателями «другого» РјРёСЂР°. Зато собирается прибрать Рє рукам сомнительные прибыли РѕС‚ страха перед страхом.

РџРѕ правде РіРѕРІРѕСЂСЏ, для РѕР±РѕРёС… электоральных лагерей никакого единого РјРёСЂР° Рё РЅРµ существует. Р’ отношении таких политических проблем, как Палестина, Р?ран, Афганистан (РіРґРµ задействованы французские РІРѕР№СЃРєР°), Ливан (то же самое), Африка (РіРґРµ наблюдается наша оживленная милитаристская жестикуляция), царит полный консенсус: РЅРёРєРѕРјСѓ Рё РІ голову РЅРµ придет открыть публичные дебаты РїРѕ тому или РёРЅРѕРјСѓ РІРѕРїСЂРѕСЃСѓ РјРёСЂР° или РІРѕР№РЅС‹. Как никто РЅРµ станет всерьез оспаривать принимавшиеся РІ последнее время буквально день Р·Р° днем преступные законы, что направлены против нелегальных рабочих, молодежи РёР· РїСЂРёРіРѕСЂРѕРґРѕРІ или неплатежеспособных больных. Поскольку наш страх — это страх перед страхом, РјС‹ должны понимать, что РїРѕ-настоящему важными являются РІРѕРїСЂРѕСЃС‹ типа: «Кого надо больше бояться — РґРІРѕСЂРЅРёРєР°-тамула или полицейского, что РЅРµ дает ему жизни?В». Р?ли: «Что опаснее: планетарное потепление или наплыв малийских домработниц?В». Словом, электоральный цирк.
Субъективным показателем этой вездесущей аффективной негативности является распад электорального субъекта. Р’СЃРµ это дает основание думать, что СЏРІРєР° будет высокой, ведь РґРѕС…РѕРґРёС‚ РґРѕ того, что РґСЂСѓР·СЊСЏ тех, кто, как например СЏ, твердо намерен РЅРµ откликнуться РЅР° насквозь лживый призыв государства голосовать, стараются запугать окружающих. РўРѕ есть голосование приобретает такую форму, РѕС‚ которой веет комплексом сверх-СЏ. Р? тем РЅРµ менее, РѕРїСЂРѕСЃС‹ свидетельствуют Рѕ нерешительности, сохраняющейся РІ массах РґРѕ последних РјРёРЅСѓС‚. Это значит, что массивная Рё практически обязательная СЏРІРєР° РЅРµ предопределена никакими убеждениями, если РЅРµ считать аффектов. Р’ общем нелегкая это работа — сделать выбор между страхом Рё страхом перед страхом.

Предположим, что политика остается тем начинанием, которым, как СЏ думаю, РѕРЅР° призвана быть Рё которое можно подытожить РІ следующей формулировке: «организованное коллективное действие, которое отвечает СЂСЏРґСѓ принципов Рё призвано развить РІ реальности следствия некоей РЅРѕРІРѕР№ возможности, вытесненной господствующим положением вещей». РўРѕРіРґР° приходится констатировать, что голосование, Рє которому нас призывают, является РїРѕ существу аполитичным деянием. Р? действительно: РѕРЅРѕ подчинено беспринципности аффекта. Откуда Рё расхождение между формальным императивом Рё нерешительными колебаниями всевозможных положительных убеждений. Проголосовать — это хорошо, РёР±Рѕ тем самым СЏ придаю какую-то форму СЃРІРѕРёРј страхам, РЅРѕ трудно будет поверить, что хорошо то,Р·Р° что СЏ голосую. Р’ этом голосовании РёР· строя выходит сама реальность.

Коль СЃРєРѕСЂРѕ речь зашла Рѕ реальности, то можно сказать, что вторичный страх, который можно назвать «страхом оппозиционным», РѕС‚ нее удален даже РІ большей мере, чем страх первичный, который РјС‹ будем называть «реакционным». Р?Р±Рѕ РІ реакции люди реагируют, РІ том числе посредством терроризма, РґРѕРЅРѕСЃРѕРІ Рё просто преступлений, РЅР° какую-то действительную ситуацию. РўРѕРіРґР° как оппозиция только Рё делает, что боится усиления реакции, отступая РЅР° лишнюю РїСЏРґСЊ РѕС‚ того, что действительно существует.
Р’ этих выборах смутно выкристаллизовывается то, что негативность левых СЃРёР», или оппозиции, отличается воистину неслыханной слабостью: левые РЅРµ различают СЏСЃРЅРѕ, РіРґРµ реальность, Р° РіРґРµ то, Рє чему РѕРЅРё находятся РІ оппозиции. Р?Р±Рѕ реальность, которой РѕРЅРё, эти левые силы, держатся, соблюдая приличную дистанцию, есть РЅРµ что РёРЅРѕРµ, как порождение первичного страха, того самого страха, опасные следствия которого Рё составляют содержание оппозиции.

Скинув бремя реальности или, по меньшей мере, переложив его на плечи предполагаемого противника, люди, движимые вторичным страхом, страхом социалистическим, только и могут, что держаться какой-то расплывчатости, недостоверности, какой-то волнительной прозаичности, которая не рифмуется с реальностью мира.

Да, это она — наша Сего лен Руаяль. Это такая фантазматическая конструкция, в которой говорит отсутствие всякой реальности. Воплощение вторичного страха в форме пустопорожней экзальтированности. Чистое ничто как субъективный полюс всех страхов, срежиссированных электоральным ритуалом.

Предложим РѕРґРЅСѓ теорему: РІСЃСЏ цепочка страхов ведет Рє ничто, голосование Р·Р° которое является действием. Если это действие, как СЏ утверждаю, РЅРµ политическое, какова его РїСЂРёСЂРѕРґР°? Так РІРѕС‚, СЃСѓРґСЏ РїРѕ всему, это действие является государственным. Р? только предположив, что политика Рё государство тождественны, РјС‹ можем представить голосование РІ РІРёРґРµ политической процедуры[2].

[2] Вот уже три десятилетия Сильвен Лазарус выводит следствия из своей самой мощной аксиомы: политику эмансипации (которую он из технических соображений именует «политикой интериорности») можно мыслить не иначе, как исходя из четкого разделения политики и государства. Что ведет — в самом политическом процессе — к тому, чтобы организовываться, мыслить и действовать, все время держась на расстоянии от государства. Разумеется, что по всем этим вопросам необходимо обратиться к его основной работе: Lazarus S. Anthropologie du nom. Paris: Le seuil, 1996.

Я только что упоминал о расщеплении, распаде электората: голосование является массовым и переживается как императив, тогда как политическая или идеологическая убежденность является чем-то весьма зыбким, а то и вообще несуществующим. Такого рода расщепление весьма интересно и позитивно в том смысле, что в нем — на бессознательном уровне — обнаруживается расстояние, что разделяет политику и государство. В занимающем нас случае, за неимением всякой реальной политики, мы наблюдаем своего рода инкорпорацию, в ходе которой к государству присоединяются страхи как субстрат собственной независимости. Страх признает государство действительным. Электоральное действие инкорпорирует к государству страх и страх перед страхом: таким образом, массовый элемент субъективности признает законную силу государства. Скажем так: весьма вероятно, что после этих выборов Саркози станет легитимным главой государства, нагрев руки на страхе сограждан. Тогда он и заполучит свободу действия: если в государство инвестирован страх, оно может свободно страх сеять.

Высшая фаза диалектики — это переход страха в террор. Государство, легитимность которого основана на страхе, потенциально правомочно стать террористическим.

Существует ли сегодня терроризм? Терроризм демократический? РџРѕРєР° что ползучий: государственному терроризму нужно найти демократические формы, соответствующие последнему слову техники: радары, фотографии, контролирование Р?нтернета, систематическое прослушивание всех телефонов, картография всех перемещений... РќР° нашем горизонте — виртуальный государственный террор, главным механизмом которого является надзор, РІСЃРµ больше Рё больше подкрепляющийся доносительством.
Следует ли в таком случае говорить, как наши друзья-делезианцы, об «обществе контроля», существенно отличающемся от «общества суверенности»?1" Не думаю. При первом более или менее серьезном повороте обстоятельств контроль незамедлительно превратится в чистый обыкновенный государственный терроризм. Ведь уже отправляют подозрительных на пытки в менее щепетильные «дружественные» страны. А в скором времени начнут пытать на дому. У страха никогда не было иного будущего, кроме террора в самом общепринятом смысле этого слова.

Откроем скобку. Философ, когда он хорошо делает свою работу, знает лучше чем кто бы то ни было: мир людей — индивиды и общество — всегда не так нов, как это воображают себе его обитатели. Даже техника, которую хотят обратить высшим смыслом и — сиятельной или катастрофической — новизной нашего становления, всегда остается на службе наидревнейших процедур. С этой точки зрения самый убежденный «модернист», который видит прогресс повсюду, где капитализм располагает свои машины, и полу-«фанатик-эколог», что цепляется — наперекор фактичности производства — за фантазм всеблагой природы, — находятся во власти одинаковой благоглупости.

Вернемся к нашим страхам. Откуда взялось это боязливое напряжение, обещающее нам целую серию завинчивания гаек со стороны государства? Все дело в том, что истина нашей ситуации определяется войной. Сам Буш, а его слова следует воспринимать буквально вместо того, чтобы подтрунивать над глупостью американского президента, сообщил об этом: «очень долгая война», война против терроризма — таков горизонт нашего существования. Вот почему западные страны все больше задействованы на разных фронтах. Воинственно уже удержание существующего порядка, ибо порядок этот патологичен по своей сути. Умопомрачающие диспропорции, дуализм миров — бедного и богатого — удерживаются не чем иным, как силой. Война — вот мировой горизонт демократии. Людей стараются убедить в том, что война идет где-то там, что, ведя войну, их просто защищают. Однако войну невозможно локализовать, ее нелегко удержать в каком-то определенном пространстве. Западу угодно наложить запрет на проявление — где бы то ни было — того, что ему действительно внушает страх: инородного его господству полюса силы, «государств-разбойников»[14], как выражается Буш, у которых есть средства помериться силами с торжествующими демократиями, которые ни коим образом не разделяют западного мировидения и отнюдь не торопятся усесться с нами за стол, чтобы вкусить изысканных яств глобального рынка и подивиться умению воевать числом электората. Западу не победить, он только и может, что отсрочить это пришествие с помощью внешних, псевдолокальных войн и все более дикого внутреннего терроризма. Ведь разбойников, увы, полным-полно и внутри западных государств! Это их один министр-социалист назвал «дикарятами», а Саркози попросту «сволочью». Возможный, грядущий союз внешних «государств-разбойников» и этой внутренней «сволочи» — вот чем можно напугать! Вот политический облик Великого Страха!

Ключевой момент РІ том, что существует своего СЂРѕРґР° диалектика страха Рё РІРѕР№РЅС‹. РњС‹ воюем Р·Р° пределами страны, РіРѕРІРѕСЂСЏС‚ наши правители, чтобы защитить себя РѕС‚ РІРѕР№РЅС‹ внутренней. Террористов СѓРїРѕСЂРЅРѕ ищут РІ Афганистане или РІ Чечне: РІ противном случае РѕРЅРё, уверяют нас, массами просочатся Рє нам Рё организуют РІСЃСЋ эту «сволочь», всех этих «дикарят». Р? лепят РёР· чего РЅРё попадя страх, внушая его благомыслящим гражданам привилегированных государств, — страх перед РІРѕР№РЅРѕР№, РІРѕР№РЅРѕР№ внутренней Рё внешней, ведь РІРѕР№РЅР° эта одновременно Рё здесь (правда, далеко) Рё РЅРµ здесь (РЅРµ Сѓ нас): так завязывается проблемный узел локального Рё глобального.

РќРµ следует упускать РёР· РІРёРґСѓ, что РІРѕ Франции этот РІРѕРїСЂРѕСЃ имеет особенную историю. Такого СЂРѕРґР° СЃРѕСЋР· страха Рё РІРѕР№РЅС‹ имеет Сѓ нас историческое РёРјСЏ: «петенизм». Основная идея петенизма, моментально завладевшая умами масс РІ период 1940-1944 РіРі., была РІ том, что после невзгод «странной войны» только маршал Петен может защитить французов РѕС‚ самых гибельных проявлений РјРёСЂРѕРІРѕР№ РІРѕР№РЅС‹. Только РѕРЅ может сделать так, чтобы французы остались РІ стороне. Страх, порожденный РІРѕР№РЅРѕР№ 1914-1918 РіРі., РїРѕСЂРѕРґРёР» тот страх, что был необходим петенизму. Это Петен сказал: надо бояться РЅРµ столько поражения, сколько РІРѕР№РЅС‹. Надо жить или выживать, Р° РЅРµ фанфарониться. Р? РІ РѕСЃРЅРѕРІРЅРѕР№ своей массе французы приняли то относительное спокойствие, которое обеспечило РёРј поражение, СЃ которым РѕРЅРё РІ РѕСЃРЅРѕРІРЅРѕР№ своей массе согласились. Р? нам РЅРµ следует скрывать РѕС‚ себя, что петенизм отчасти преуспел: РІ сравнении СЃ СЂСѓСЃСЃРєРёРјРё или даже англичанами, французы довольно СЃРїРѕРєРѕР№РЅРѕ пережили РІРѕР№РЅСѓ. Заметим только, что нынешний аналогичный «петенизм» заключается РІ следующем: нас убеждают, что французы должны принять законы РјРёСЂРѕРІРѕРіРѕ РїРѕСЂСЏРґРєР°, модель СЏРЅРєРё, угодливость перед власть имущими, господство богатых, тяжкий труд бедных, повсеместный надзор, систематическую подозрительность РІ отношении понаехавших иностранцев, — тогда РІСЃРµ будет хорошо. Программа Саркози: работа, семья, СЂРѕРґРёРЅР°. Работа: хотите больше зарабатывать, берите больше сверхурочных. Семья: упразднение права наследования, сохранение унаследованных состояний. Р РѕРґРёРЅР°: хотя ничто, РєСЂРѕРјРµ жалких страхов, РЅРµ выделяет Францию, чтобы ею действительно восхищались толпы, Франция превосходна, нужно гордиться, что ты француз. Р’Рѕ РІСЃСЏРєРѕРј случае «настоящий француз» (Саркози?) РјРЅРѕРіРѕ выше «настоящего африканца» (кто такой?).

Беда в том, что все эти максимы недалеки от моральных причитаний Сеголен Руаяль.

Невзирая РЅР° РІСЃРµ электоральные перипетии императив должен быть РІ следующем: делать РІСЃРµ, чтобы аналогичный петенизм РЅРµ стал общей логикой нашей ситуации. Р’ лице Саркози, как Рё РІ лице его соперницы, РјС‹ сталкиваемся СЃ опасностью нео-петенизма. Р?менно петенизма, Р° РЅРµ фашизма, каковой является утверждающей силой. Р’ петенизме присутствуют РІСЃРµ субъективные гнусности фашизма (страх, доносительство, презрение Рє РґСЂСѓРіРёРј), РЅРѕ РІ нем нет жизненного порыва. Чтобы предотвратить эту опасность нам следует развивать, насколько это возможно, СЃРѕСЋР· бесстрашных.

Мао Цзедун РіРѕРІРѕСЂРёР»: «Мы РЅРµ любим РІРѕР№РЅСѓ, РЅРѕ РјС‹ ее РЅРµ страшимся». Сегодня смелость это главная добродетель. Нужно иметь смелость освободиться РѕС‚ первичного страха, как Рё РѕС‚ страха перед этим страхом. РўРѕС‚ же Мао РіРѕРІРѕСЂРёР»: «Отбросьте иллюзии Рё готовьтесь Рє борьбе». Какова сегодня главная иллюзия? Р?менно ее питают сегодня левые вообще, Сеголен Руаяль РІ частности: можно довериться страху (перед страхом), Рё тогда можно избежать обратных последствий страха (неуемного полисмена, которому Рё карты РІ СЂСѓРєРё). РќРѕ нет! Р’С‹ получите Рё страх, Рё полисмена!

Отбросить иллюзии — это значит переориентироваться. Это значит, что можно выстраивать направление мысли Рё существования, РЅРµ принимая РІРѕ внимание аффекты. Выборы вообще Рё, РІ частности, те, которые нам сегодня предложены, это такая государственная машина, задача которой РІ повальной дезориентации масс — РІ том, чтобы Рё РЅРµ было никакого РґСЂСѓРіРѕРіРѕ выбора, РєСЂРѕРјРµ дезориентации. Это РґСЂСѓРіРѕР№ смысл того расщепления, Рѕ котором говорилось выше: дезориентированное сознание, которое РЅРµ знает РЅР° какого святого, РЅР° какого Петена положиться, РЅРѕ зато твердо знает, что выборы превыше всего. Р’РѕС‚ Рё будет голосовать Р·Р° того или РґСЂСѓРіРѕРіРѕ кандидата, которые РІСЃРµ РЅР° РѕРґРЅРѕ лицо Рё которым большего счастья даже РЅРµ грезилось. Сознание Рё РЅР° самом деле дезориентировано, что обнаруживается РЅР° очередных выборах, РєРѕРіРґР° этот же избиратель идет голосовать Р·Р° РґСЂСѓРіРѕРіРѕ кандидата: просто так, чтобы посмотреть, что получится. Рђ государство Рё подпевающая ему пресса, комментируя результаты выборов, выставляют эту полную дезориентацию как выбор, как торжественное закрепление определенной ориентации, развязывая себе таким образом СЂСѓРєРё. Правительство, которому без разницы, что его членов чуть ли РЅРµ вытягивают РїРѕ жребию, провозглашает, что, получив через выборы мандат доверия граждан, РѕРЅРѕ будет действовать РІРѕ РёРјСЏ этого выбора. РўРѕ есть выборы порождают такую необычную иллюзию, РІ силу которой всеобщая дезориентация РїСЂРѕС…РѕРґРёС‚ через иллюзорный фильтр выбора. «Французы решили, что...В», — поет РЅР° РІСЃРµ голоса благомыслящая пресса. Да ничего РѕРЅРё РЅРµ решили, Рє тому же нет никаких «французов» вообще, такой коллективной общности. Почему треклятый 51% французов РіРѕРІРѕСЂРёС‚ Р·Р° всех «французов»? РќРµ повторяет ли постоянно Р?стория, как, например, РІ самую тяжкую РїРѕСЂСѓ немецкой оккупации, что «французы» — это, скорее, горстка участников Сопротивления, что это меньшинство, что РёС…, этих «французов» — РїРѕ меньшей мере, РІ течение первых РґРІСѓС… лет Оккупации — раз, РґРІР° Рё обчелся. Р’СЃРµ прочие — РІ РѕСЃРЅРѕРІРЅРѕР№ своей массе — нетенисты, что значит, если принять условия существования Франции РІ то время, РІРѕРІСЃРµ РЅРµ «французы», Р° угодливые, боязливые прислужники нацистской Германии. Р’ этом сказывается характерная черта Франции: РєРѕРіРґР° встает РІРѕРїСЂРѕСЃ Рѕ самом ее существовании, РѕСЃРЅРѕРІСѓ его удерживает — РЅР° густом фоне всеобщей реакции Рё страха — вызывающее восхищение меньшинство, которое сильно РЅРµ числом, РЅРѕ деятельностью, активностью. Страна наша всегда существовала Рё будет существовать — какие Р±С‹ формы РЅРё принимало РІ будущем это существование — только силой тех, кто РЅРµ приемлет униженности, которую повсеместно насаждает логика сохранения привилегий или просто «реалистическое» приноравливание Рє законам РјРёСЂРѕРІРѕРіРѕ РїРѕСЂСЏРґРєР°. Выбор всегда Р·Р° РЅРёРјРё, Рё, конечно же, его РЅРµ сделать РЅР° выборах.

Отбросить иллюзии — это значит категорически отрицать, что выборы являются действием, выражающим подлинный выбор. Это значит называть вещи своими именами: то есть «выборы» это имя сорганизованной дезориентации, развязывающей руки государственному персоналу. Вся проблема, следовательно, в том, чтобы утвердительно отбросить эту иллюзию, а это значит обрести в чем-то другом принцип мысли и существования. Чтобы добиться этого, чтобы иллюзия именовалась иллюзией и чтобы с ней распрощаться — что среди прочего означает: ничего не ждать от голосования, — нам надлежит, если подытожить наш анализ, сконструировать узловое соединение из пяти понятий:

1. Реальность мира: ситуация и как подобрать ей имя. На сегодня, с моей точки зрения, это имя «война» — внешняя (военная интервенция) и внутренняя (война с собственным народом), с бедными и/или пришлыми, война под прикрытием «антитеррористической операции» — такова реальность современного мира.

2. Максима, на которой выстраивается ориентация в ситуации. Принцип, который, касаясь, как всякий истинный принцип, существования вообще, отделяет нас от господства и открывает поле возможностей, гласит: есть только один мир. Мы это покажем дальше.

3. Структура иллюзии, будущее этой иллюзии. Р?ллюзия РІ том, что РјС‹ РЅРµ РІРёРґРёРј, что это государство выстраивает обманчивую видимость политического выбора, пользуясь для этого податливым материалом всеобщей дезориентации. Голосование — РЅРµ более, чем процедура выстраивания видимости, которая РЅР° сегодняшний день представляет СЃРѕР±РѕР№ конфигурацию аффектов страха. Р’ сущности голосование есть РЅРµ что РёРЅРѕРµ, как фиктивная фигура выбора, вылепленная РёР· податливого материала всеобщей дезориентации.

4. Ориентация, направление мысли и существование. Оно определяется на расстоянии от государства, то есть вне процедуры выборов. Оно подразумевает включение в процесс истины, особенно на стороне политической организации прямого действия тех, кто, прямо здесь, выводится вовне (ложного) единого мира, выдворяется в «другой» мир. В самом сердце этого изгнанного из мира богачей пролетариата находятся иностранные рабочие. В сердце этого сердца — нелегалы.

5. Становление субъектом имеет место только как результат включения в процесс истины, ориентированности мысли. Человеческий индивид — животное, которое, прикармливая товаром, выдрессировали блюсти только свои непосредственные интересы, — делает себя составной частью корпуса истины и тем самым преодолевает собственную субъективность. Поскольку на нашем горизонте война, поскольку нашей доморощешюи иллюзией является петенизм (остаться в стороне от мировых потрясений, а за ценой не постоим: можем отдать евреев на бойню, передать африканцев в руки полиции, повыгонять детей из школ...), утверждать, что «есть только один мир», значит иметь смелость лишить себя крова, только тогда максима возымеет действие.
Как распознать того, кто преодолевает свою так называемую «свободную индивидуальность», то есть стереотип, в котором растворяется человек (что может быть более однотонным, более одноформенным, чем эти «свободные» индивиды рыночного социума, цивилизованные мелкие буржуа, которые, как попугаи, повторяют на всех углах свои смехотворные наваждения)? Как распознать его скромную твердость в трансиндивидуальном процессе истины? Становление субъектом сказывается, например, в убеждении, что собрание, на котором решается какая-то определенная проблема, определяется срок для ее решения, наперекор всем проволочкам государства, на котором собираются вместе четверо африканцев из одного дома, студент, китаец с текстильной мануфактуры, почтовый работник, две домохозяйки и пара-тройка местных бедолаг, бесконечно важнее, чем весь этот церемониал, в ходе которого вы бросаете бумажку с именем безликого политикана в урну для подсчета голосов.

Il ПОСЛЕ ВЫБОРОВ[3]

[3] В этом разделе задействованы материалы семинара [i](см. примеч. 1), проходившего 16 мая 2007 г. не удовлетворением, но скорбью. Мне кажется, что, несмотря на всю мою настойчивую пропаганду, в которой я призывал вас хранить стоическое безразличие под градом голосования, вы словно бы пережили удар. Удар, разумеется, ожидаемый, но все равно довольно сильный.[/i]

Для чего РјС‹ собрались здесь сегодня вечером, если РЅРµ для того, чтобы обсудить коронование нашего РЅРѕРІРѕРіРѕ президента? Р? тогда, глядя РЅР° тех, кем движет хоть толика настоящей мысли, хоть какое-РЅРёР±СѓРґСЊ убеждение или обрывки исторического знания, СЏ РЅРµ РјРѕРіСѓ отделаться РѕС‚ впечатления, что поле того, как Саркози одержал верх без сучка Рё задоринки, передо РјРЅРѕР№ вырисовывается слегка депрессивная субъективность. РЇ рассчитываю, Рё этот расчет оправдывается уже тем, что РІС‹ здесь присутствуете, что РІС‹ принадлежите Рє той категории людей, Рѕ которой СЏ РіРѕРІРѕСЂСЋ, — Рє категории тех, РєРѕРіРѕ организованная капиталом Рё его прислужниками дезориентация переполняет.

Мне хотелось бы начать с анализа этого чувства, которое вас тяготит и которое заключается в том, что, к несчастью, что-то такое произошло и это «что-то» вас совсем не радует.

Между нами: люди выбирают себе президента, но для людей опыта, к которым мы с вами принадлежим, это вовсе не означает, что что-то происходит. Я уже много говорил про голосование, вы уже знаете, что если что-то и произошло, то этого не обнаружить в регистре обыкновенной электоральной передачи власти. Что приводит меня к первому размышлению о понятии того, что это значит — чувствовать себя так, будто ты пережил удар, будто тебя ударили, в силу чего ты идешь словно на ощупь, вслепую, несколько неуверенно, в общем, в состоянии легкой депрессии. Да, дорогие мои, до меня доносится душок депрессии. Так вот, я полагаю, что сам по себе Саркози не мог бы вогнать вас в депрессию, куда ему! То есть, вас угнетает то, что именуется именем Саркози. Вот на чем стоит остановиться: наступление того, именем чего является Саркози, вы и ощущаете как удар, который наносит вам «эта вещь», вещь, по всей видимости, прегнусная, мелкой сошкой которой и выступает наш мелкий Саркози.

Часто говорят, что самые страшные удары — те, что меньше всего ожидаешь, несчастные случаи, загадочные самоубийства... Но есть что-то чрезвычайно тягостное и в ударах ожидаемых. Знаете, когда говоришь себе: вот, если я это сделаю, то вот тот, насколько я его знаю, точно сделает то-то и то-то. Часто очень неприятно, что он действительно это делает. Хотелось бы, чтобы он обманул наши худшие ожидания, чтобы хоть раз поступил так, как никто не ожидал. Но нет. Это голосование, главным результатом которого стало то, что весьма прегнусная вещь была поименована и внесена в повестку дня, отличается структурой ожидаемого удара. Вопреки тому, что часто происходит, выиграл тот, что с самого начала предвыборной гонки во всех опросах имел самый высокий рейтинг. Это как на бегах, когда лошадь-фаворит с самого начала вырывается вперед, весь забег идет впереди и выигрывает. Ничего интересного, даже как-то грустно. Кто любит пари, риск, какой-то разрыв, исключительность, предпочел бы, чтобы победил какой-нибудь сивый мерин. Но на сей раз мерин, точнее, нестарая кляча заслуженно проиграла. А мы все, все, кто прекрасно знал, что ставил просто на клячу, что убеждения у той клячи были весьма подозрительными, как, впрочем, и расплывчатыми, подавлены. Теперь задайтесь вопросом: какова же в точности природа удара, абсолютно предсказуемого, который вы пережили.

В прошлый раз, еще до этой победы числом, я анализировал электоральный контекст, сказав, что ситуация определяется через конфликт между двумя страхами — страхом первичным и страхом производным. Примитивный страх владел той частью населения, которая опасалась и опасается, что произойдет нечто такое, что приведет ее к упадку. Этот первобытный страх вымещается на традиционных козлах отпущения — иностранцы, бедняки, дальние страны, на которые нам ох как не хочется походить. Долгое время страх этот сосредотачивался в старом дискурсе Ле Пена и Национального фронта, который был его эмблемой, символом в жалком, впрочем, стиле — стиле реваншистов от петенизма. Кроме того, есть еще вторичный страх, страх перед тем, другим страхом, страх перед тем, что возникнет как результат первичного страха. Конфликт между двумя страхами был скреплен печатью победы страха примитивного, в чем, в общем, есть своя логика. Если даже все равно придется испытать страх, то это будет страх перед чем-то другим, а не перед страхом. Первобытный страх одержал верх — вот первая составляющая нашего удара. В этом была, если прибегнуть к метафоре, логика импульса. В успехе Саркози сказался численный импульсивный элемент. Это читалось по лицам тех, кто повально радовался этому успеху: они думали, что неуемный малыш из Нейи построит такую Великую китайскую стену, которая защитит их от всех этих возмутителей спокойствия, думали, что теперь-то можно будет если и не вовсе не испытывать страха — для реакционера такое невозможно даже помыслить, — то, по меньшей мере, рассчитывать, что ими, нашими страхами, впредь займется само государство, бдительности которого нельзя не нарадоваться. На пьяной морде каждого саркозиста прямо-таки светится этот импульсивный переизбыток первобытного страха: и приходится думать, что наш новый маленький президент его и разделяет, в силу чего он нам сразу как-то ближе, и знает, как ограничить его неисчислимые и непредвиденные причины.

РќРѕ если Р±С‹ СЏ сам испытывал страх, то, чтобы его прогнать, РЅРµ стал Р±С‹ думать Рѕ такого СЂРѕРґР° персонаже, Рё РїРѕ очень простой причине: СЏ убежден, что Саркози, который Рё шагу РЅРµ ступит без окружающей его твердолобой стеной охраны, РЅРµ очень опасен. Как Рё РІСЃРµ, кто полагает, что может выйти СЃСѓС…РёРј РёР· РІРѕРґС‹ РїСЂРё любых обстоятельствах, поскольку РІСЃРµ противники продажны Рё боятся шумной огласки дела, Саркози страшится любого реального испытания. Если СЏ прав, то сам РѕРЅ больше всего боится того, что его собственный страх станет зримым. Что, заметим РїРѕ С…РѕРґСѓ дела, сближает его СЃ социалистами, коль СЃРєРѕСЂРѕ страстью социалистической клиентуры является именно страх перед страхом. РћРЅРё просто созданы РґСЂСѓРі для РґСЂСѓРіР°, для взаимопонимания. Это, естественно, РЅРµ более, чем гипотеза, РЅРѕ готов побиться РѕР± заклад, что РјС‹ РЅРµ преминем увидеть тлетворные последствия страха Саркози. Р’ чем сказывается первый момент разрыва СЃ голлизмом, даже РІ той его обветшалой, РЅР° ладан дышащей форме, РІ какой РѕРЅ влачил СЃРІРѕРµ существование РїСЂРё Шираке. Р?Р±Рѕ главной, если РЅРµ единственной, политической добродетелью РґРµ Голля было то, что РѕРЅ РЅРёРєРѕРіРґР° ничего РЅРµ боялся.

Р?так, налицо импульсивность, РѕРЅР° написана РЅР° лицах всех тех, кто РІР±РёР» себе РІ голову, что РІ лице Саркози РѕРЅРё возымели Рё брата-РїРѕ-страху, Рё лукавого-РїРѕ-противо-страху. Что же РґРѕ тех, кто испытывал страх перед страхом, то РѕРЅРё РІРѕ власти депрессии, вызванной всеобщим негативным импульсом, который заполонил РіРѕСЂРёР·РѕРЅС‚ нашего существования Рё СЃ которым РѕРЅРё просто-напросто столкнулись лицом Рє лицу.

Вторым элементом является ностальгия. Старый мир рушится. А старый мир явился на свет после Второй мировой войны, он плод того, как французские голлисты и коммунисты поделили между собой наследие этой самой войны — петенизм, Сопротивление, Освобождение. В более общем плане, тупиковым обернулось целое направление парламентской жизни — направление, в рамках которого все точно знали, где право, где лево, направление, которое — под знаком союза всех левых сил, этого самого «левого плюрализма», интегрировавшего и коммунистов, — при Миттеране было доведено, казалось, до совершенства. Сегодня Саркози предает смерти эту смердящую форму голлизма, лицом которой был Ширак. А в стане левых мы наблюдаем разброд и шатания, что было предвосхищено поражением Жоспена на выборах 2002 г., а в еще большей степени — нелепым решением голосовать во втором туре за Ширака.

Что нас особенно занимает, так это дезориентация, которую влечет Р·Р° СЃРѕР±РѕР№ — РІ отношении восходящей Рє 40-Рј годам системы «правые/левые» — субъективное Рё моральное разложение социалистической партии, Р° вместе СЃ ней самого понятия «левые»; дезориентация, которая, однако же, поддерживается словом, которое РІСЂРѕРґРµ Р±С‹ должно ориентировать, — словом «топология». Нет никакого сомнения, что понятие «левые силы» уже было неизлечимо больным, РЅРѕ сейчас его словно добили, чтобы РЅРµ мучилось. Сартр еще РІ 60-Рµ РіРѕРґС‹ РіРѕРІРѕСЂРёР»: «Левые — это труп, что опрокинулся навзничь Рё смердит». Да, РІ этих словах сказалась агрессивность Сартра, РЅРѕ это было сказано СЃРѕСЂРѕРє лет тому назад. Заметим, что РЅР° поправку дело так Рё РЅРµ пошло. Р?Р±Рѕ это разложение свидетельствует РЅРµ только Рѕ недостойной слабости РІ противостоянии правым, политическом ничтожестве, которое было очевидным СЃ давних РїРѕСЂ. Дыхание смерти коснулось чего-то гораздо более существенного, конститутивного элемента самого символического поля французского парламентаризма.

Разумеется, это давняя история. По правде говоря, все началось с неумолимого подтачивания рабочих ценностей, несколько чуждых системе французской коммунистической партии, то есть с 60-х годов прошлого века, в частности, с пресловутого 1968 г., а может быть и раньше. Уже давно во французской коммунистической партии наблюдались тревожные знаки шовинизма, страха перед любым политическим движением, которое она не контролирует «от А до Я», этого «парламентского кретинизма», как говорили в XIX в., когда здоровье революционного движения было явно получше. Но тогда в лексиконе коммунистов было понятие «диктатура пролетариата», что, по
 
 
 
 
 
{videolist}
 
XML error in File: http://rkrp-rpk.ru/component/option,com_rss_stok/id,9/
XML error: at line 0

XML error in File: http://krasnoe.tv/rss
XML error: StartTag: invalid element name at line 1

 
 
opyright © 2010 Rezistenta Atola